— Ну, угощайте меня чаемъ, Мерещенко, — сказалъ Алексй Алексевичъ, подавая ему руку.

Мерещенко налилъ ему чаю, намазалъ даже хлбъ масломъ и Алексй Алексевичъ, принимая утренній завтракъ и уже торопясь, говорилъ.

— Южныхъ новостей не слышали, Мерещенко. Очень интересныя.

— А что такое, Алексй Алексевичъ? нтъ, не слыхалъ.

— Зигзагова знавали?

— Максима Павловича? но кто же не знаетъ Максима Павловича? Первый читатель его… И даже лично знакомъ.

— Ну, такъ вотъ съ нимъ бда случилась… Арестовали и въ тюрьму посадили.

— Да неужто? Вдь онъ уже сидлъ и въ мстахъ отдаленныхъ бывалъ…

— Да вдь это не прививка, Мерещенко. Прежнее сиднье не гарантируетъ отъ будущаго. Даже напротивъ. И теперь, Meрещенко, дло для него стоитъ очень плохо. Компанія ужь очень трудная.

Когда Алексй Алексевичъ повторилъ все это отрывистыми фразами, между глотками горячаго чаю, Мерещенко насторожилъ уши и внимательно вслушивался не столько въ слова, сколько въ тайный ихъ смыслъ. Ему надо было отвтитъ себ на вопросъ: зачмъ собственно звали его и чего именно отъ него хотятъ?

То, чего отъ него хотятъ здсь, было для него закономъ. Koрещенскій въ его глазахъ есть Балтовъ. Они одно. И это такой рдкій случай. что онъ нуженъ для нихъ, и уже, конечно, за это одно онъ возьметъ отъ нихъ тысячу услугъ.

Его хлопоты по части развода у Мигурскаго относились совсмъ къ другому роду длъ. Это простое порученіе со стороны Льва Александровича, за которое ему заплатятъ деньгами или какой-нибудь другой выгодой.

Но тутъ отъ него хотятъ, должно быть, чего-нибудь такого, относительно чего не длаютъ распоряженій. Самъ долженъ онъ понимать, и онъ весь превратился въ вниманіе.

— Неужто-же Левъ Александровичъ не могутъ оказать содйствіе? спросилъ Мерещенко. — Имъ стоитъ только шепнуть…

— Это невозможно, Мерещенко. Подобныя вещи не шепчутъ… А жаль было-бы Зигзагова. Хорошій человкъ. И Льву Александровичу большой пріятель. Вотъ видите, Мерещенко, какое выходитъ положеніе: и Левъ Александровичъ и я занимаемъ видныя и вліятельныя мста, а не можемъ помочь пріятелю… А между тмъ, сами знаете, Мерещенко, мы живемъ въ счастливой стран, гд начальство, ежели пожелаетъ, можетъ присужденнаго даже съ самой вислицы снять.

Мерещенко засмялся. — Большое начальство же можетъ, Алексй Алексевичъ! вотъ вамъ примръ! вы со Львомъ Александровичемъ: ужъ чего больше? Большое начальство мало что можетъ. А вотъ маленькое, самое малюсенькое, что угодно можетъ. Рука большого начальства подпишетъ, а сдлаетъ-то маленькое.

— Вотъ то-то и есть, Мерещенко.

Алексй Алекссвичъ выпилъ свой чай и быстро поднялся.

— Ну, мн уже хать пора. Очень радъ, Мерещенко, что повидался съ вами, заходите и впредь. Меня застать можно только въ постели, такъ вы не стсняйтесь. Прямо входите и стучите кулакомъ въ стну. Такъ вмст выйдемъ? а?

Онъ ушелъ въ спальню и переодлся въ вицъ-мундиръ. Все это онъ длалъ какъ то машинно-быстро. Черезъ дв минуты они спускались уже до лстниц и вышли на улицу. И тутъ же у подъзда разошлись.

— Что же, Володя, спросилъ какъ-то Левъ Александровичъ племянника:- намренъ ты поступить на службу или нтъ? Алексй Алексевичъ уже приготовилъ твое вступленіе.

— Я, дядя, еще не освоился съ Петербургомъ. Дайте время, — отвтилъ Володя.

— Ты плохой работникъ, если теб надо такъ долго освоиваться. Вдь, потомъ придется освоиваться съ длами, а это надо умть длать быстро. Мы съ Алексемъ Алексевичемъ освоивалисъ, уже будучи у длъ.

— Но, Левъ Александровичъ, — вступилась за Володю Наталья Валентиновна, — Володя слышкомъ молодъ. Онъ даже съ жизнью еще не освоился.

Но Володя освоивался гораздо быстре, чмъ можно было думать. Это былъ юноша, одаренный отъ природы хорошими способностями, помогавшими ему быстро схватывать сущность представлявшагося ему явленія. И скоре это именно и было причиной его нершительности по части поступленія на службу.

Что-то ему во всемъ этомъ не нравилось. И у него было такое ощущеніе, что, какъ только онъ зачислится въ чиновники, то этимъ самымъ какъ бы распишется «въ соучастіи»…

Въ Петербург у него нашлись товарищи, которые были вхожи въ нкоторые кружки «неслужащихъ людей». Очень скоро онъ возобновилъ съ ними сношенія и сталъ бывать въ тхъ кружкахъ. Тамъ онъ дятельно проврялъ свои впечатлнія.

Оффиціально имя дяди его стояло высоко. Могущество его съ каждымъ днемъ увеличивалось и укрплялось. Это было какое-то феерически-эффектное шествіе вверхъ. Фигура его на глазахъ у всхъ выростала и въ то время, когда въ Петербургъ пріхалъ Володя, Левъ Александровичъ уже былъ сановникъ, владвшій высокимъ чиномъ и орденами, какихъ другіе добивались десятки лтъ.