Пытливость и любопытство — вот характерные черты Тикл. Тут она не знала границ, впрочем, как и вообще все мангусты. Наши воспитанники ее весьма привлекали. Вечерами, когда они возвращались домой, Тикл дежурила около загонов, с живейшим интересом наблюдая за каждым движением животных. У нее совершенно отсутствовало чувство страха, и я всегда беспокоилась, чтобы ее как-нибудь не раздавили. Однако тщетно было бы пытаться заставить ее держаться на безопасной дистанции. И вот однажды вечером, к моему ужасу, один из служителей принес Тикл, совершенно безжизненно лежавшую на его ладони. Я схватила маленькое тельце, стремясь обнаружить хоть какие-нибудь признаки жизни. К моему огромному облегчению, сердечко ее слабо билось. Я смочила мордочку Тикл холодной водой, и она постепенно пришла в себя. Как я и ожидала, ее случайно ударил копытом один из буйволов. Можно ’было предполагать самое худшее, но, к счастью, через два или три дня все обошлось.

Я надеялась, что этот случай послужит Тикл уроком, но, как оказалось, ее любовь к нашим великорослым воспитанникам только возросла. Несмотря ни на что, Тикл каждый вечер продолжала ходить им навстречу и приветствовать при возвращении домой.

Через некоторое время она избрала объектом своего обожания Самсона, каждый вечер регулярно забиралась к нему в загон и любовалась слоном, причем на мордочке у нее так и было написано восхищение и преклонение. Эта не совсем обычная привязанность стала со временем настолько сильной, что Тикл даже отказалась возвращаться ночевать домой и выбрала себе в качестве спальни одну из труб изгороди загона. Теперь, как только я пыталась поймать ее, мангуста ныряла в свою трубу, а через несколько минут осторожно выглядывала, проверяя, ушла ли я. Поскольку Тикл получала огромное удовольствие только от того, что видела Самсона, мы позволили ей ночевать в драгоценной трубе. Самсон терпеливо выносил присутствие Тикл. Очень забавно было наблюдать их вместе: ее, ростом в три дюйма, и его, достигшего семи футов и четырех дюймов. Тикл приходила домой только тогда, когда все ее друзья уходили кормиться. В это время она уделяла немного внимания и мне. Тикл ни разу не пропустила возвращения воспитанников: точно в пять она уже сидела у загонов.

Мы не были в отпуске уже около двух лет, и Дэвид решил, что перерыв в работе просто необходим. Мы выбрали Англию и уехали туда на все полагавшиеся три месяца. В дом перебрался Питер, и я была спокойна за Тикл — она осталась в хороших руках. В своих письмах Питер часто писал о ней: сообщал, что ее привязанность к Самсону не ослабевает и что она, как и прежде, проводит столько времени, сколько это возможно, любуясь, как Самсон утоляет голод в загоне.

Когда мы, наконец, высадились в Момбасе и с нетерпением ждали встречи со своей любимицей, нас встретила трагическая весть — за два дня до нашего приезда Тикл попала под копыта одного из буйволов. Смерть была мгновенной. Я всегда боялась, что это случится. Меня утешало только то, что она совсем не мучилась. Когда мы вошли в дом, он показался нам каким-то пустым без знакомых звуков «пи-ип», которые так много значили для меня.

Вскоре после нашего возвращения Дэннис Кэрни решил перейти работать в Национальный парк Найроби. Дэвид, естественно, рекомендовал его. Нам было жаль терять такого хорошего товарища и специалиста. Его уход вызвал ряд перемещений: Питер перебрался из Итамбо в дом Кэрни, а помощника смотрителя, африканца Хасана Саида, перевели в Итамбо.

В это время на Дэвида оказывали сильное давление — он должен был согласиться на перевод Руфуса и буйволов в парк Найроби для обозрения посетителями на площадке молодняка. До сих пор Руфус рос так близко к природе, как только было возможно, и всегда кормился на воле. Мы опасались за него, ведь, если отправить его в парк, Руфус вряд ли когда-либо вернется к образу жизни предков. Вероятнее всего он закончит свои дни в каком-нибудь заморском зоопарке. Руфус очень любил общество людей и, возможно, был бы счастлив с ними. Однако мы считали, что, став взрослым, Руфус должен будет сам решить свою судьбу — или остаться среди людей, там, где пространства ничем не ограничены, а пищи вдоволь, или уйти к своим диким родственникам. Кроме того, наблюдая за Руфусом, мы узнали, чем питаются носороги, следили за быстротой роста и изучили их привычки в условиях, близких к природе. Ну, и конечно же, он был нашим общим любимцем. Потерять носорога для нас было бы просто немыслимо. К счастью, нам позволили оставить Руфуса, и он стал жить там, где родился. Буйволам же не так повезло. Было решено передать их в парк, где уже содержалось несколько их сородичей. План состоял в том, чтобы со временем выпустить буйволов в Национальный парк Найроби и тем самым заложить основу стада.

Мы нарастили борта пятитонного грузовика и, чтобы буйволы не выпрыгнули через верх, настлали поперечные брусья. Изнутри борта обшили мешковиной с сеном, а на пол постелили толстый слой соломы. У входа в загон вырыли глубокую канаву-аппарель и подали грузовик задом. Когда после этого открыли задний борт, пол грузовика оказался на одном уровне с землей, и если бы буйволы захотели, они могли спокойно войти в кузов. В качестве приманки мы использовали люцерну. Поначалу животные, чересчур встревоженные, не захотели идти в этот подозрительный тупик, но примерно через час Бастер, не найдя в себе сил сопротивляться такому соблазну, как люцерна, набрался мужества и вошел в кузов. За ним последовала Сюзанна, но всех четверых сразу нам никак не удавалось заманить. Применять силу мы не решались и оставили грузовик на ночь, чтобы повторить попытку утром. К нашему великому удивлению, как только мы открыли ворота загона и отошли, все четверо спокойно вошли в кузов машины и начали мирно хрустеть люцерной. Задний борт был мгновенно поднят и закреплен, и мы с грустью помахали на прощание нашим четырем воспитанникам. Особенно жаль мне было Брутуса, которого я вырастила практически со дня рождения и на которого всегда смотрела как на своего «собственного» буйвола.

Когда нам случалось побывать в Найроби, мы заходили повидаться с буйволами. Со временем, как это и планировалось, Сюзанну, Мириам и Брутуса выпустили в Национальный парк на свободу. Только Бастер решительно воспротивился жизни на воле и всегда возвращался назад, в свой загон. Теперь его предназначают к отправке в один из зоопарков Америки.

Итак, с нами остались только Самсон, Аруба и Руфус. Вскоре как-то вечером, когда у Сике был выходной день, а за слонами наблюдал один из его помощников, Самсон, пытаясь приподнять огромное дерево, сломал оба бивня. От каждого откололось примерно по восемь дюймов. Слон мгновенно пришел в ярость и, дико трубя, стал носиться вокруг. Бедный пастух решил, что пришел его последний час. Вечером, как только нам доложили эту печальную новость и показали обломки бивней, мы бросились к загону посмотреть, что стало с инвалидом. Но Самсон по всей видимости уже оправился от потрясения и мирно хрустел у себя в стойле.

Вскоре после этого и Руфус, демонстрируя силу на срубленных деревьях, попортил свой внешний вид. В отличие от Самсона, он не обломал рог, а лишь надломил его у основания. Сначала мы думали, что рог прирастет, но место надлома, видимо, все время раздражало Руфуса. Он постоянно терся рогом о деревья, так что стало очевидным, что тот сойдет как ушибленный ноготь. Дэвид ускорил этот процесс, спилив рог, чтобы на его месте быстрее вырос новый.

Жизнь продолжалась. Однажды вечером Аруба и Самсон решили уйти со стадом диких слонов, проходивших невдалеке от нашей штаб-квартиры. Три дня спустя Самсон вернулся. Вид у него был удрученный; он страшно устал и сбил себе ноги. Стало очевидно, что этот опыт не принес ему радости. Более того, Самсон, по-видимому, навсегда излечился от желания присоединиться к диким сородичам и, хотя вокруг нас всегда ходило много диких слонов, никогда не делал попыток подойти к ним. В первое время он даже отказывался идти в заросли, предпочитая пастись на склонах холма, где стоял наш дом, стараясь при этом держаться к нему поближе.

Через несколько месяцев Питер два раза подряд встретил Арубу. Она позволяла ему приблизиться, но когда Питер подходил слишком близко, угрожающе замахивалась на него хоботом. В обоих случаях она была одна, но рядом паслись и другие слоны. Мы надеялись, что она с ними подружится.

После ухода Арубы Самсон и Руфус стали большими друзьями. Они даже играли вместе, и наблюдать за этими играми было очень интересно. Самсону приходилось вставать на колени или же просто ложиться; только тогда он по росту становился равным Руфусу. Стоило Самсону приготовиться, как Руфус наклонял голову, начинал угрожающе вращать глазами, так что вид его становился действительно страшен, и бросался на Самсона, бодая его вовсю своим рогом. Весь этот ужас, однако, не производил большого впечатления на слона, и он обычно предупреждал столкновения своим хоботом. Кончалась атака тем, что Самсон зажимал шею Руфуса так, что последний начинал задыхаться. Возмущенно фыркая, носорог отскакивал, высвобождаясь из мощного объятия, пережидал минутку и бросался в новую атаку, заканчивавшуюся так же, как и прежние.