На протяжении всего долгого пути мы с Дэвидом ломали головы над тем, как назвать наших новых подопечных и, наконец, припомнив, что мускус, содержащийся в железах виверр, широко используется в качестве основы для духов, остановились на именах Олд Спайс и Шанель [5] .

Шанель отличалась от Олд Спайс меньшим ростом и более пушистой шубкой. Зверьки быстро подрастали. Через некоторое время они с удовольствием стали бегать, когда их выпускали из корзинки. Игривые, ласковые создания, они мурлыкали, совсем как обычные домашние котята, но их лапы были больше похожи на собачьи, так как когти у виверр не втягиваются. Кроме мяуканья они издавали еще и низкие клохчущие звуки, что помогало им никогда не терять друг друга из виду, даже в самых густых зарослях травы на клумбах.

В естественных условиях виверры ведут ночной образ жизни. Вот и наши котята, такие сонные днем, становились очень активными как только наступала ночь. Вечерами, перед сном, мы с огромным удовольствием наблюдали за их играми: они гонялись друг за другом, устраивали засады у кресел и дивана. Всегда полная энергии Шанель была более шаловлива, чем ее застенчивый брат.

Как-то вечером я выпустила зверьков из корзинки, и они занялись своей любимой игрой в кошки-мышки среди цветочных клумб. Мне необходимо было передать записку на пост у главных ворот, и я решила оставить малышей одних. Села в машину и уехала. Отсутствовала я не более пяти минут, но, вернувшись, сразу заметила, что с Шанель что-то случилось. Она то кружилась на месте, то каталась по земле, рычала и кусалась. Изо рта у нее шла пена. Я бросилась к виверре, чтобы взять ее на руки, но она попыталась укусить меня за ногу. Только в последний момент я успела схватить зверька за шиворот. Внимательно осмотрев его тельце, я не заметила никаких повреждении. Шанель часто и трудно дышала, и, что самое страшное, глаза ее были совершенно неподвижны. Решив поначалу, что у Шанель просто судороги, я осторожно обмыла ей мордочку холодной водой и, завернув в шерстяное одеяльце, уложила в корзинку. Может быть, ее укусила змея? Осмотр клумбы не дал никаких результатов.

Олд Спайс в это время жалобно мяукал. Я подняла его, погладила, уложила в другую корзину и снова занялась бедной Шанель.

Она уже потеряла сознание, и все ее маленькое мокрое от пота тельце так и сотрясалось от конвульсий. Дыхание становилось все более прерывистым. Началась агония. Я подняла зверька и, крепко прижав к груди, старалась сделать все, чтобы облегчить его страдания, моля о чуде. Я была одна в доме. Дэвида вызвали еще днем, чтобы заняться раненым слоном, которого подстрелили на соседней плантации сизаля, после чего слон скрылся на территории парка. Я страстно хотела, чтобы Дэвид поскорее вернулся домой.

Наконец послышался шум подъезжающей машины. Вошел Дэвид, и я рассказала ему о случившемся, о том, как вела себя Шанель, когда я вернулась. Дэвид пробормотал:

— Не нравится мне все это!

Видимо, он решил, что Шанель впала в бешенство. Дэвид взял малышку у меня из рук. Теперь она лежала неподвижно, как мертвая. Сердце еле билось, а острые белые зубки были оскалены. Мы поняли, что она умирает.

— Это могла быть кобра, — сказал Дэвид.

Мы решили сделать последнюю попытку спасти зверьку жизнь, вспрыснув ему противоядие. Я быстро приготовила все необходимое, и Дэвид ввел виверре внутримышечно довольно большую дозу вакцины, поскольку, чем меньше жертва укуса, тем, естественно, выше концентрация яда.

Примерно через полчаса Шанель пришла в себя, пошевелилась и слабо мяукнула. Я снова взяла ее на руки и возблагодарила бога за то, что зверьку, несомненно, стало немного лучше. Я провела с виверрой большую часть ночи, время от времени стараясь заставить ее выпить хоть немного молока. Хотя у Шанель был еще один приступ, к утру ей стало заметно лучше — она могла даже стоять. Нас весьма ободрили хорошие симптомы, и мы решили, что Шанель уже на пути к полному выздоровлению, но в полдень она неожиданно потеряла сознание и умерла у меня на руках.

Дэвид так и не понял, в чем причина странной болезни Шанель. Мы еще раз внимательно перечитали все, относящееся к бешенству, и, рассуждая о причинах ее гибели, пришли к выводу, что не можем исключить этот вариант. Мы обратились за советом к доктору в Вои, но он также не смог сказать нам ничего определенного и порекомендовал отправить трупик Шанель в Найроби на исследование, что мы и сделали. Большим облегчением для нас был отрицательный ответ.

Еще много дней после смерти Шанель Спайс ходил как пришибленный: он был по-настоящему несчастен. И это понятно, ведь до сих пор они не разлучались ни на минуту. Его долгий, непрерывный вой просто разрывал нам сердца, но я ничего не могла придумать, чтобы отвлечь его от тоски по сестре. Время, однако, залечивает все. Спайс в конце концов примирился с потерей сестры и успокоился.

Став взрослым, Олд Спайс превратился в великолепное животное размером со среднюю собаку, с короткими, круглыми и белыми по краям ушами, черными глазами и белой мордочкой. Тело его покрывала жесткая темносерая шерсть с разбросанными то тут, то там черными пятнами; хвост был длинный, острый и разрисован черными поперечными полосами. Особенно поражала его черная грива, идущая вдоль хребта, которая становилась дыбом, если Спайс почему-либо тревожился или сердился.

Очень скоро он начал демонстрировать присущую всему племени виверр скрытность и днем, чтобы поспать, забивался в густые заросли кларсдендрона в дальнем конце сада. Теперь ему разрешалось свободно бродить по ночам, по с первыми лучами солнца Спайс начинал проявлять беспокойство и скрывался в густом кустарнике. Там он и засыпал до самых сумерек, до тех пор пока я не выходила и не звала его. Через несколько минут в кустах раздавалось шуршание листьев и появлялся зевающий Спайс с совершенно сонными глазами. Он был очень привязан ко мне, несколько меньше к Дэвиду, робок и даже пуглив по отношению ко всем остальным. Свою любовь Спайс демонстрировал, тыкаясь мне в руку носом; при этом он бешено работал передними лапами до тех пор, пока не начинало казаться, что рука у меня вся искромсана.

Ночью Спайс становился сплошным сгустком энергии и, вскакивая на кровать, пытался заставить нас принять участие в его играх. Мы, очевидно, казались ему ленивыми и довольно скучными субъектами, ибо спали тогда, когда он был наиболее активен. Дверь спальни мы всегда оставляли приоткрытой, так что Спайс мог по желанию свободно входить и выходить, но прежде чем удалиться на день в свой кустарник, он наносил нам прощальный визит и, желая доброй ночи, забирался на короткое время в постель.

Когда зверек жил в доме, нам не составляло никакого труда приучить его к аккуратности. Пока Спайс был маленьким, он, как и любой котенок, пользовался ящиком с песком, а позже, когда начал проводить большую часть времени на воле, сам подбирал себе необходимые местечки.