— Дима, отрезав саму возможность моего присутствия на церемонии или даже поблизости, сразу, не принимая никаких возражений, готовился, спрашивая меня о книге очень редко, а получив ответы, всегда смеялся — он никак не мог понять, как я смог написать эту ерунду и как за нее решили дать самую престижную премию в мире. Он перестал вести свой богемный образ жизни, сутками читал накупленные книги по философии и искусству, придавая лицу более интеллектуальный вид, потерянный за годы ментального распутства. Я же — других занятий у меня больше опять не было — сел за следующий роман.

Дима улетел на вручение, пригласив туда свою мать с мужем — чтобы наконец, показать ей, кем он стал в этой жизни, и, вернувшись, несколько месяцев был занят только раздачей интервью и со мной был вполне нормален — без души, но заботился обо мне, пока не появился продюсер от Metro-Goldwyn-Mayer с предложением сделать по «Камням вместо песка» фильм. Предложение содержало такое количество нулей в долларах, что я испугался — в эту минуту я понял, что впервые стану Диме не нужен: они переиздадут книгу и две предшествующие ей, чтобы заранее обеспечить пиар фильму, сделают фильм, прокатают его — и лауреат Нобелевской премии господин Дмитрий Штурман, если даже не напишет ни строчки за свою будущую жизнь, будет обеспечен на все ее оставшиеся годы. К счастью, я ошибся тогда — Димка стал намного расчетливее, чем я мог вообразить, и, подписав контракт со студией, поставил меня перед фактом нашего переезда в Америку. Честно говоря, я даже обрадовался — наивности, видимо, пределов нет, как и глупости, и я начал строить планы, как в Америке договорюсь с Димой отдать мне часть денег ото всех предстоящих гонораров, куплю жилище и буду писать книги уже под своим именем. Я не сомневался, что здесь моя карликовость никого шокировать не будет, — Сергей, глядя на Катю, усмехнулся, — и я, судя по тебе, в этом был прав. Жить Нобелевский лауреат хотел только в Сан-Диего, прочитав где-то, что успешные и творческие люди в большом количестве живут именно в этом городе, и, справедливо причислив себя к ним, был готов полностью раствориться в новом успехе. Меня же он не спрашивал, считая, что я должен принять как должное необходимость переезда — в конце концов, речь шла о работе. Все это Дима нехотя объяснил мне однажды и, закрывая тему, добавил, чтобы я не тащил с собой вещи, только документы, поскольку все остальное мы сможем купить на месте. Меня уже нисколько не задевало его отношение ко мне, как к рабу-трудоголику, который умственно болен, но, подчиняясь, выполняет свою тяжбу хорошо, тем и дорог хозяину. Просто я решил, что проблем в разрыве с ним в Америке не будет — денег будет достаточно на двоих, да мне и не нужно много — я же буду издаваться уже под своим именем…

От голодной усталости и сидения целый день в небольшом, довольно душном помещении у Кати кружилась голова, но, все еще не видя ничего, напоминающего спасательный круг в рассказе Сергея, а, наоборот, находя в его истории четкие мотивы совершения им того, в чем его обвиняли, она чувствовала физическую потребность — более сильную, чем поесть и отдохнуть, — услышать все сегодня, чтобы понять, было ли что-нибудь в жизни этих двоих, что сейчас могло послужить чугунно-сильным крюком, схватившись за который, она вытащит Сергея. Катя, очнувшись от своих мыслей, попыталась понять, как много она пропустила из рассказа Сергея, и, посмотрев на часы, успокоилась — она «отсутствовала» в реальности всего пару минут. Катя заставила себя сосредоточиться опять только на нем.

— Поначалу в Америке все было хорошо и спокойно, и я подумал: может Димка успокоился и станет однажды прежним — с чем-то внутри, похожим на душу? Целые дни мы проводили вместе — ему нужно было постоянно контактировать со студией как автору, и перед каждым съемочным днем мы долго говорили — о сценарии, о том, что ему делать в разных ситуациях. Но когда мы заканчивали, он только холодно желал мне спокойной ночи и уходил, или, наоборот, молча ждал, пока уйду я.

Две книги были уже переизданы в США, одной из которых, разумеется, была «Камни вместо песка», и я решился поговорить с Димой — даже не о том, чтобы поделить гонорары и разделить наши сиамские жизни, — я просто увидел на улице маленькую спортивную машину и решил, что здесь я калекой не считаюсь и вполне могу пойти и сдать экзамен на водительские права. От одной только мысли, что смогу один ехать за рулем машины, куда хочу, без ошейника и насмешек, я почувствовал себя, как не чувствовал никогда в жизни, почти задохнулся от счастья, и спросил у Димы, не поможет ли он мне с покупкой машины и с экзаменом. Состояние, в котором я увидел Димку через пару минут, я не мог себе даже представить — его лицо стало неприлично белым для Калифорнии, глаза пустыми, и только напрягшаяся до выступления артерий шея и сомкнутые губы выдавали ярость, подобную волчьей. Потом он резко наклонился, взял меня за плечи и, словно пытаясь меня избить этими страшно пустыми глазами, как-то даже не сказал, а прошипел, что я должен забыть свои бредовые надежды когда-нибудь освободиться от него, потому что чтобы я не сделал, мне никто не поверит — герой жизни он, а я — карлик, приживала! Что для всех — я несчастный дальний родственник великого писателя, которого тот всю жизнь облизывает, будучи наделенным огромным сердцем и плачущей душой, что никто не позволит мне ломать красивую картинку его образа — тем более сейчас, когда съемки фильма уже начались и пиар крутится с силой, затягивающей собой все наше прошлое и определяющей будущее. Что я обязан смириться и жить, как живу. Я пытался тогда возразить, что все изменилось, но Дима просто закрыл входную дверь и включил сигнализацию, давая мне понять, что закрыл мою жизнь навсегда, а затем ушел к себе в спальню.

С этого дня, если он уезжал, то всегда включал сигнализацию. Меня он уже никуда не возил, видимо, боясь, что, если я устрою скандал публично, он не сможет засунуть меня, как куклу в машину. Если бы даже не правда, а хотя бы намек на нее появился в прессе, то скандал сейчас был для него подобен концу его венценосной американской мечты, разрушив вылепленный средствами медиа и продюсерами образ. Телефон в доме он полностью отключил, используя только мобильный, окна были тоже блокированы сигнализацией, — в общем, в конце концов, он сделал из дома и нашей жизни виллу абсурда, никого больше не впуская в наши двери и никогда не выпуская из них меня. Много раз я думал, как страх может калечить разум — если бы Димка задумался, он бы понял, что при желании я мог бы устроить скандал элементарно — нарушив сигнализацию, рассказать все приехавшей полиции, но ничего бы этим не добился — документально все принадлежало ему, а остаться на улице, радуясь его разоблачению, я не мог. Как не мог и жить так дальше — единственными лекарствами в доме были аспирин и успокоительное, выписанное Диме его психотерапевтом, и я решил, что лучшим выходом для меня и убийственным для карьеры и жизни Штурмана, станет мое самоубийство — от подобного на нем останется несмываемая грязь и совершенно опустошенный студией и адвокатами — кошелек, — Сергей, казалось, совершенно забыв о Кате, уже удовлетворившей свои ожидания, и начинавшей понимать, что произошло с этими абсурдно-жившими человеко-особями, грустно улыбнулся:

— Разумеется, они меня откачали — без скандала, найдя какого-то русского врача, который за оплату, достойную спасения дальнего родственника Нобелевского лауреата, отработал лучше любой бригады реанимации. Через несколько дней я пришел в абсолютно нормальное состояние и, увидев входящего в комнату Диму, подумал, что, может быть, на него моя попытка прикончить нас обоих — меня физически, а его морально, подействовала, вернув ему его самого. Но, схватив меня странно-сильной для него медвежьей хваткой, он начал наносить мне удары такой силы, что я через несколько минут уже не чувствовал боли, радуясь, что сейчас он сделает то, что не удалось его снотворному и мне. Как всегда, я его недооценил — он также внезапно остановился, как и начал, и, отпустив меня, сказал, что каждый раз, пытаясь сломать его судьбу, я буду получать подобное наказание. А потом добавил, что пора бы мне садиться за новую работу, потому что у него есть планы по вложению капитала, от которых отказываться он не собирался.

Катя почувствовала, как сквозь усталость огромные бабочки в ее душе зашуршали сине-разноцветными легкими крыльями, показавшимися ей огромными, способными обнять, накрыв всю ее — она получила желаемое: если даже Сергей совершил то, в чем его обвиняют, приговор будет оправдательным. И, уже составляя план на вечер, она подняла на замолчавшего на несколько мгновений Сергея глаза:

— Сережа, ты извини. — Он вздрогнул — очень много лет никто не называл его так, и в его, ставших снова глубоко-серыми, глазах Катя увидела светящееся счастье и почему-то поняла — это было счастье избавления от тайны, от молчания о своей беде, и впервые посмотрела на клиента, как на живого человека, а не как на средство для победы. — Сережа, я очень устала. Думаю, ты и сам понимаешь, насколько все рассказанное — тяжело, давай завтра продолжим, тем более, что теперь у меня есть информация, с которой я могу начать работать.

Сергей, согласно закивав, вдруг положил руки в браслетах наручников на ее руку:

— Конечно, Кать, тем более, еще раз пережив все это, я чувствую себя не совсем живым, — он улыбнулся. — Спасибо, что выслушала.

Они попрощались и Катя, едва дождавшись, пока охранник уведет Сергея, не чувствуя усталости и голода, валивших ее со стула еще какой-то час назад, выбежала, на ходу включая телефон и набирая номер своего офиса — еще не было пяти часов и ее секретарша должна была быть на месте: