— Вот так я и живу, — продолжала я. — Обычно не замечаю, как быстро бегут дни. Но время от времени их бег замедляется. И тогда мне так тяжело просыпаться. Я предпочитаю спать и не ведать ни о чем. Однако знаю, что есть совсем другое…

Я понимала, что моя патетика попахивает дурным вкусом. И Али должен был бы испытывать неловкость. Вот почему я не ожидала от него никакого ответа. Но он слушал меня с глубоким вниманием! У меня было ощущение, что я заблудилась в огромной и холодной пещере, где меня забыли… Когда я перестала говорить, он посмотрел на меня своим прямым и ясным взглядом, который проник мне прямо в сердце, — будто протянул мне руку над этим столиком, где стояла бутылка из-под шампанского, выпитого Хассейном. Мне хотелось сказать Али спасибо, поблагодарить его от всей души.

Возвратился Хассейн. Вид у него был весьма сумрачный — он был похож на древнеарабского «князя пустыни». Глаза у него стали огромными, как две черные бездны. Я его никогда таким не видела.

Кивнув в сторону танцевальной дорожки, он пригласил меня на танец. Я хотела было отказаться: мне не нравилась его развязность, особенно теперь, в присутствии Али. Но уже с этого момента я начала побаиваться его. Его вид, его глаза были, несомненно, тому виной. И я, поколебавшись немного, пошла с ним танцевать, взглядом умоляя Али простить меня.

Хассейн крепко сжал меня. От него пахло вином еще больше. Я спросила его, много ли он проиграл, ведь я никогда не приносила удачи. В ответ он лишь неопределенно улыбнулся. А когда заговорил, то его глухой и низкий голос поразил меня, как рокот моря в часы отлива. Он обращался ко мне на «ты»:

— У тебя такой вид, словно ты хочешь понравиться Али Мулаю. Я наблюдал за вами. Ты долго разглагольствовала.

— Али Мулай умеет слушать и не бросает меня одну. И не пьет и не играет в карты.

— Али Мулай женат.

— Простите, не понимаю что-то…

— Все ты прекрасно понимаешь. Я повторяю, что Али Мулай женат, что он любит свою жену и что его жена была твоей подругой. Это, правда, остается для меня загадкой, потому что ты не стоишь ее, она куда лучше, чем ты.

Я попыталась высказать ему свое презрение:

— Вы слишком много выпили!

— Нет!

— Нет, выпили! Вы сами не знаете, что говорите!

— Нет. Я все прекрасно вижу, говорю тебе. И я среди вас единственный, кто все прекрасно видит. Али Мулай — наивный человек, а его жена — порядочная, честная женщина. А тебя я хорошо знаю. Ты и бывшего жениха своего сумела увести от другой. Это тебе доставляет удовольствие.

— Неправда. Его родители только пообещали его в женихи кузине. А сам он этого никогда не хотел.

Но Хассейн не слушал меня.

— Ты его увела от другой, а потом отказалась от него. Я тебя знаю: тебе надо, чтобы мужчины валялись у твоих ног, даже если они не нравятся тебе. Не все ли равно, лишь бы это были мужчины! Ты просто жаждешь власти над ними! Этот-то, может, и интересен тебе, но ведь он женат! Ты ревнуешь его к жене, значит, ты не остановишься ни перед чем, чтобы удовлетворить свой каприз. Тебя ничто не смущает. Но я предупреждаю, смотри, пока я здесь, я помешаю твоим пакостным замыслам.

Он говорил тихо, быстро, и голос его дрожал от волнения. Хотя внешне он не выглядел особенно возбужденным. Он стал мне противен. Может быть, и даже наверное, он был прав. И скорее всего, именно его правота была противна мне. Ну и пусть, какая разница?! Я ненавидела его.

— Замолчите! — сказала я.

Он внезапно затих. Я даже не смела и думать, что он послушается меня. Лицо его смягчилось. Он еще сильнее прижал меня к себе. Мне было так неловко. А он становился все нежнее, все ласковее. Но страх мой не проходил. И он сказал мне требовательно, с настойчивостью:

— Поцелуй меня! Поцелуй при всех!

— Вы с ума сошли, оставьте меня! Оставьте!

Я вся одеревенела.

— Поцелуй меня, — повторил он. — Поцелуй так, чтобы видел Али Мулай.

Мне было стыдно. Захотелось убежать куда-нибудь, скрыться. Но он, распаляясь, все бормотал, все твердил одно и то же, и в голосе его уже звучал гнев:

— Поцелуй меня!

Но тут танец кончился. Я пошла к нашему столику, пытаясь скрыть волнение, успокоиться. Хассейн шел за мной нетвердой походкой. Потом остановился, покачиваясь, перед Али. И, еле ворочая языком, произнес, показывая на меня пальцем, в то время как я не смела поднять глаза:

— Она не хочет…

Я резко встала, прервав его:

— Поехали!

Хассейн спал всю дорогу. Мы с Али молчали. Я ехала быстро. Спешила вернуться домой, поскорее остаться одна. Я чувствовала, как подступает злость, как ярость душит меня, несмотря на спокойную синеву слившихся, казалось, навеки воедино дороги и моря в уже опускавшихся сумерках.

Я остановила машину около отеля, где жил Хассейн, в ста метрах от въезда в наш приморский поселок. Отвернулась, когда Али стал будить его, чтобы проводить до номера. Мне хотелось рыдать от злости; это были бы, наверное, единственные слезы, которые бы меня утешили.