Тем, кому доводилось размышлять над проблемой прекрасного и кто знаком с соответствующей современной литературой, подобная постановка вопроса сегодня может показаться упрощением. Однако нельзя не увидеть, что за бесчисленными существующими концепциями прекрасного, как бы развернуты и сложны они ни были и какими бы аксиологическими, социологическими, культурологическими и т. п. исследованиями ни оснащались, неизменно встает все тот же главный вопрос: есть ли нечто объективное, существующее вне сознания, что вызывает в нас ощущение красоты, и, если есть, то что же это такое?

Поэтому, сколь бы упрощенно и формально это ни прозвучало, представляется принципиально оправданным и необходимым начать рассуждения с максимального обнажения и заострения этого нейтрального вопроса. Тем более, что он сразу же ставит исследователя лицом к лицу с коварством проблемы прекрасного.

Как уже говорилось, красоту невозможно обнаружить иначе, как посредством человеческого эстетического чувства. Лишь эстетическое восприятие во все века являлось и является не только единственным судьей красоты, но и единственным индикатором, способным обнаружить красоту. Отвлечься от нашего восприятия красоты со всей его обязательной субъективностью — значит отказаться от единственного способа обнаружить искомое. Выделение красоты в ее собственном, чистом виде практически означает для нас как бы немедленное ее уничтожение.

Не потому ли, как пишет Гегель, «при всех разговорах о красоте природы (древние говорили об этом меньше нашего) до сих пор еще никому не пришла в голову мысль взяться за изучение предметов естественного мира под углом прения их красоты и создать науку, дающую систематическое изложение этих красот»4. И далее: «[...] никто не объединил в одно целое и никогда не рассматривал различные царства природы с точки зрения красоты. Мы чувствуем, что наши представления о красоте природы слишком неопределенны, что в этой области мы лишены критерия, и потому объединение предметов природы с точки зрения красоты не имело бы особого смысла»5. Ирония великого идеалиста здесь вполне понятна. В приведенном отрывке он развивает все ту же мысль: прекрасное в природе по сравнению с прекрасным в искусстве практически не существует, оно здесь «только рефлекс красоты, принадлежащей духу»6, почему его следует попросту «исключить» из предмета науки эстетики.

И все же логика материалистического анализа со всей определенностью указывает нам диаметрально противоположную постановку вопроса, сколь бы сложным ни представлялось его решение. В мире должно быть нечто материальное, нечто совершенно объективное, не зависящее ни от нашего сознания, ни от наших идеалов, что дает людям ощущение красоты. Иначе пришлось бы согласиться с тем, что ощущение красоты — результат массового, всеобщего заблуждения, что эстетическое общественное сознание, подобно религиозному, — лишь исторически обусловленное самообольщение человечества и что сама красота есть не что иное, как фикция, что она действительно лишь мираж, иллюзия, утешение в ницшеанском смысле, дарованное нам милосердным провидением.

Первый важнейший вопрос, на который, следовательно, надлежит ответить, если мы хотим продвинуться вперед по пути материалистического исследования прекрасного, формулируется следующим образом: каковы те объективные качества или качество, те объективные материальные закономерности или закономерность, которые субъективно воспринимаются сознанием в ощущении красоты действительности?

Мы видим, что сформулированный таким образом вопрос со всей определенностью предстает перед нами как частный случаи основного вопроса философии о взаимоотношении материн и сознания. Материализм утверждает первичность материн и вторичность отражающего ее сознания, что и предопределяет необходимость существования вне сознания объективного источника нашего субъективного ощущения прекрасного.

Ответ на главный гносеологический вопрос эстетики должен дать нам ключ и к остальным сторонам проблемы красоты.

Указанный вопрос четко сформулирован в работе А. Бурова «Эстетическая сущность искусства». Автор, на наш взгляд, весьма убедительно пишет, что «узел проблемы эстетического — в диалектике объекта и субъекта» 7, и соответственно делает вывод: «Красота то же, что истина, но это именно истина особого качества как по предмету, так и по вызываемому им состоянию субъекта. Первая задача состоит, следовательно, в том, чтобы определить, какие именно специфические закономерности объективной действительности вызывают в человеке это особого рода состояние, а также — в чем особенности этого состояния»8.

Однако затем Буров попросту воспроизводит известное положение Чернышевского «прекрасное есть жизнь»), но при этом вкладывает в него совершенно новый, не предлагавшийся самим Чернышевским смысл. «Итак, — пишет он, — прекрасное, по Чернышевскому, есть такое объективное качество реальной действительности, как жизнь. Жизнь, развивающаяся самым нормальным образом, здоровая, полная сил, и есть красота. Вполне понятно, что полнота жизни как объективная тенденция («стремление») самой жизни существует и без человека, как и любая другая объективная закономерность материи. Значит, с одной стороны, красота объективна (объективна полнота жизни и тенденция к ней); с другой же стороны, Чернышевский вынужден дополнить формулировку, подчеркнув значение субъекта красоты, ибо без него невозможно объяснить фактически имеющих место и закономерных различии, несовпадении в оценках жизни, вследствие чего, например, женская красота для крестьянина и аристократа (см. пример Чернышевского) весьма различны» 9.

Нетрудно заметить, что Буров вложил в уста Чернышевского ответ на гносеологический вопрос, поставленный самим Буровым. Борясь с «наилучшей» идеалистической эстетикой своего времени, Чернышевский провозгласил, что подлинно прекрасное существует не в искусстве, но в жизни, в реальной действительности, что «прекрасное есть жизнь», и далее уже подробно исследовал проблему, соответствующую современному пониманию проблемы общественно-эстетического идеала, утверждая, что человеку дороже всего и милее «жизнь, ближайшим образом такая жизнь, какую хотелось бы ему вести, какую любит он»10, и затем, развивая мысль о жизни «по нашим понятиям», то есть, как следует из его анализа, прежде всего понятиям классового характера.