Деловые бумаги были перемешаны с личными. Разбирая их, я нашла пачку писем из Кореи от моего отца к Бланш. Мне больно было видеть эти письма теперь. Некоторые из них мне случалось просматривать, хотя я чувствовала, что вторгаюсь в чужую жизнь. Конечно, они любили друг друга, это было понятно и ребенку, но до этого я не знала, каксильно они любили друг друга. Письма я отложила в сторону. Потом мне попались фотографии отца, некоторые из которых Бланш мне показывала прежде. Я поразилась, как была похожа на него. На одной из карточек были запечатлены они оба. Бланш говорила, что она сделана сразу после свадьбы. Сейчас меня поразила мысль, что их семейная история начиналась с 1940-х годов. Не было бумаг, связанных с более ранним временем, ни детских фотографий, ни фотоснимков родителей, братьев, сестер. Бланш говорила, что от ирландского периода ничего не сохранилось, а у отца имелись какие-то двоюродные братья или сестры в Бостоне, с которыми он не встречался.

И тут я нашла большой конверт, на котором рукой Бланш было написано «Лоренс». Я сломала печать без чувства неловкости — теперь пришла пора узнать содержание. Там я нашла объяснение, почему история Бланш и Эжена д'Арси начиналась только с 1940-х годов. Я увидела свидетельство о браке Бланш Шеридан и Лоренса Финдлея, 1939 год, в Фермойле, Ирландия. Там же были извещения о выплатах Бланш денег от военного ведомства. Последним было сообщение юридической конторы в Дублине, что майор Финдлей объявил, что ближайшей родственницей считает отныне свою мать, и деньги теперь будут перечисляться ей. Последней была телеграмма: «Лоренс погиб на фронте. Джеральдин Финдлей». Странно, но здесь же было и свидетельство о браке с Эженом д'Арси, словно для Бланш оба эти события были навсегда связаны. Это произошло примерно через месяц после получения телеграммы. В новом свидетельстве Бланш именовалась «Финдлей, урожденная Шеридан, вдова». Я прежде не видела его, и поняла почему. Свидетельство было выдано примерно через год после моего рождения.

Я не знала, хотела ли Бланш, чтобы я видела эти бумаги, или она предпочла их уничтожить. Да и я сама на них вряд ли обратила бы внимание, если бы не визит и звонок этого Кэролла. Для меня было важно, что тот, кого я знала как отца, любил меня. Наверное, для поколения Бланш удостоверение законности рождения значило больше, чем для моего. Возможно, причина ее молчания связана с письмом из другой юридической конторы в Дублине, адресованном еще миссис Финдлей:

«Уважаемая госпожа, наша клиентка, леди Мод Шеридан, просила уведомить вас, что она приняла к сведению сообщение о рождении ребенка у вас и Эжена д'Арси. Она также просила довести до вашего сведения, что любые другие письменные извещения от вас будут возвращены непрочитанными».

Кофе был допит, все сигареты выкурены, и я впервые взглянула на часы. Было три часа ночи, и до отъезда оставалось не много времени. Я сложила бумаги в коробку, коробку снова поставила в комод и пошла собираться. Но светлые летние платья, приготовленные для Испании, я оставила в гардеробе, а с собой взяла одежду, которая потребуется мне дождливой ирландской весной. Сев в свою машину, я направилась не на юг, а на север, в Ливерпуль, чтобы попасть на корабль до Дублина.

Глава 3

Я осторожно остановила машину и откинулась на сиденье. Я сидела и слушала удивительную тишину сельского края. Потом вдруг услышала, как бьется мое сердце. Впереди был Клонкат, город Шериданов. Найти их было нетрудно.

Леди Мод Шеридан значилась в обще ирландском справочнике. В Клонкате также находился стеклодельный завод Шериданов.

Я приехала в понедельник пополудни, но к этому времени решимость, овладевшая мной в воскресное утро, улетучилась. Я достала из сумки хлеб, сыр и ирландский портер и положила их рядом на сиденье. Все это я купила не ради обеда на природе, а потому, что остановка в пути означала для меня отсрочку достижения цели. До этого момента путешествие развлекало и занимало меня. Мне нравилось ехать куда-то самой, а не по воле Клода. Теперь же эйфория прошла, и я задумалась над своим положением. Телеграмма для Мэри, посланная сегодня из Дублина, вероятно, изумит ее, но она хотя бы будет знать, что я занялась делом, касающимся каллоденской чаши. Зато Клода телеграмма приведет в ярость. Я заслуживаю его гнева и за то, что упустила шанс, и за то, что решилась нарушить неписаное правило: модели Клода всегда его слушаются. Возможно, я попаду в немилость Питера Латча, которого поставлю в затруднительное положение. Я бросила вызов миру агентов, режиссеров и продюсеров — и ради чего? Ради мгновенного побуждения, вызванного моим открытием семейной тайны и подогретого сигаретами и кофе после утомительного дня. Конечно, вмешался еще этот человек, сказавший, что я здесь нужна. Ну вот, близится к концу мое странное путешествие. И если меня попросят объяснить, зачем я это сделала, я, пожалуй, не найду нужных слов.

Несколько последних миль дорога шла параллельно быстрой чистой речке, которая текла по направлению к Клонкату, а оттуда к морю. Я остановилась перед въездом на старый разрушенный мост. Отсюда дорога вела к большим железным воротам в каменной стене, которая тянулась вдоль речки уже целую милю и уходила далеко вперед, так что конца ее отсюда не было видно. За воротами стояла сторожка с решетчатыми окнами, примыкавшая с одной стороны к внешней стене и окруженная клумбами, на которых росли ирисы. От ворот начиналась аллея, обсаженная старыми, мощными дубами. По обе стороны аллеи паслись откормленные, ухоженные коровы. Вся эта картина напоминала спокойный, приятный пейзаж XVIII века. Я взяла плащ и импровизированный обед и пошла вдоль речки, чтобы найти место подальше от окон сторожки. Неподалеку я увидела еще один мостик — деревянный, пешеходный. Этот был цел. Перейдя на другой берег, я расстелила плащ на лужайке у стены. Вода в речке оказалась удивительно холодной, но когда я зачерпнула ее ладонями и отхлебнула, то поняла, что никогда еще не пила воды вкуснее этой. После этого мне уже не хотелось портера, и все же я выпила, чтобы придать себе смелости. Потом я легла на плащ. Вода в реке мирно журчала, вокруг было удивительно тихо, и я разом прониклась чувством умиротворения и безмятежного спокойствия. Суета и спешка последних дней остались в другом мире. Я и не заметила, как задремала.

— Лотти!

Сначала мне показалось, что этот громкий голос мне приснился. Потом он повторился вновь. Я села на плащ, с трудом стряхнув с себя сон. Крик доносился со стороны мостика. Я не могла ясно разглядеть мужчину в бежевом костюме, который, видимо, и звал на помощь. Но когда он пошел в мою сторону, я увидела, что он уже не молод. Он осторожно шел вдоль берега, опираясь на трость. Но мне показалось, что дело не только в возрасте. Этот человек больше привык ходить по городским тротуарам, чем по земле. Теперь я видела, что он низкого роста, коренастый, толстый. Его пепельного цвета волосы были ухоженными, но, на мой взгляд, слишком длинными. Только теперь я подумала, что этот берег может быть частной собственностью, встала и приготовилась объясняться. Но незнакомцу было явно не до этого. Он вдруг остановился неподалеку от меня, и я заметила, что этот человек с трудом держится на ногах, словно больной или раненый. Затем он тяжело опустился на камень у берега, сжимая набалдашник обеими руками. Он закрыл глаза, лицо его было бледным, лоб покрылся испариной.

Быстро подойдя к нему, я спросила:

— Могу ли я помочь вам?

Он покачал головой, не открывая глаз.

— Не принести ли вам воды? Там позади есть домик...

— Нет, спасибо, в этом нет необходимости, — заговорил он наконец.

Он открыл глаза, но голос был слабым. Мне хотелось сходить в домик и позвать кого-то на помощь, но я боялась оставлять этого человека одного. Сам он, видно, заметил мою тревогу и постарался придать лицу более спокойное выражение.

Он с трудом достал из кармана платок, чтобы вытереть лицо.