— Готовимся к выстрелу.

Неповоротливый комиссар уголовной полиции, с его манерой то и дело повышать голос и с негнущейся ногой, которая, кажется, не на шутку разболелась, устроился прямо позади него.

— Если Хоффманн не пойдет на попятный, я прикажу стрелять. У него осталось тринадцать минут. Вы готовы?

— Да.

— А боеприпасы?

Стернер не оборачивался, он лежал на животе, лицом к тюрьме, глядя в оптический прицел на окно верхнего этажа корпуса «В».

— Если бы я вовремя получил верную информацию,то зарядил бы винтовку патронами меньшей мощности. Их уже везут из Кунгсэнгена вертолетом, но не успеют. А эти… если я пробью бронированное стекло, за которым находится мишень… они сработают. Но повторяю… ранить ими невозможно.Ими можно только убить.

Дверь была закрыта.

Коричневая — может, и дубовая, царапины вокруг скважины. С каждым двойным поворотом заедающего цилиндра ключ еще немного стирается.

Мариана Херманссон легонько постучала.

Ни шагов, ни голоса — словно тот, кто сидел за этой дверью, не шевелился, не разговаривал, не хотел никого видеть и ни с кем разговаривать.

Она, как и просил Эверт, посетила тюремного врача — в другой части тюрьмы, за теми же стенами, но за несколько сотен метров от мастерской, Хоффманна и риска очередных смертей. Она стояла в корпусе «С» и через узкие окошки больничного отделения наблюдала за лежащими в кроватях, кашляющими заключенными, а мужчина в белом халате объяснял ей, что заключенного номер 0913, Хоффманна, никогда не укладывали на койку больничного отделения, что признаки эпидемии не выявлены и что приказа о введении карантина он, врач, не отдавал.

Эверт Гренс уже столкнулся с ложью — директор тюрьмы не дал ему допросить заключенного. И теперь револьвер к голове тюремного инспектора приставил именно этот заключенный.

Мариана снова постучала, погромче.

Нажала на дверную ручку.

Дверь была не заперта.

Леннарт Оскарссон сидел в темном кожаном кресле, опершись локтями о широкий письменный стол, ладони закрывали лицо. Он трудно дышал — глубоко, неровно, лоб и щеки там, где их было видно, блестели под ярким светом лампы, — может, от пота, а может, от слез. Оскарссон не заметил, что молодая женщина вошла в его кабинет и стоит в метре-другом перед ним.

— Мариана Херманссон, полиция Стокгольма.

Оскарссон дернулся.

— У меня несколько вопросов. Насчет Хоффманна.

Он поднял на нее глаза:

— Я их убью.

Мариана решила не двигаться с места.

— Он так сказал.

Взгляд директора тюрьмы блуждал. Мариана попыталась встретиться с ним глазами — не получилось, Оскарссон смотрел в никуда.

— Я их убью. Он так сказал!

Она и сама не знала, чего ждет. Но определенно не этого. Человек разваливался на куски прямо у нее на глазах.

— Его зовут Мартин. Знаете? Мой близкий друг. Гораздо больше, чем близкий, — самый близкийдруг. Старше его в этой тюрьме никого нет. Сорок лет. Сорок лет он работает здесь! А теперь… теперь он умрет.

Мариана пыталась поймать убегающий взгляд.

— Вчера. Комиссар уголовной полиции, Эверт Гренс, тот, что сейчас на колокольне, — он был здесь. Он был здесь, чтобы допросить одного заключенного. Пита Хоффманна.

Квадратный монитор.

— Если Мартин умрет.

Как медленно двигаются губы.

— Если он умрет.

Я их убью.

— Я не знаю…

— Вы сказали, что допрос не состоится. Что Хоффманн заболел. Что его лечат, что он на карантине.

— …я не знаю, как мне жить дальше.

Оскарссон не слушал ее.

— Я заглянула в корпус «С». Поговорила с Нюкандером. Хоффманна туда не отправляли.

Губы.

— Вы солгали.

Двигаются.

— Вы солгали. Почему?

Когда они медленно двигаются на мониторе, то отчетливо видно — они говорят «убью».

— Оскарссон! Вы меня слышите? Один человек лежит мертвый на полу в коридоре корпуса «В». Двум другим осталось жить девять минут. Мы должны действовать. Нам нужен ваш ответ!

— Хотите кофе?

— Почему вы солгали? В чем дело?

— Или чаю?

— Кто такой Хоффманн?