Забираюсь в машину и продолжаю лузгать семечки. Лузгаю и лузгаю, никак не остановиться. Вот она, моя казацкая кровь. Открываю дверь и выбрасываю кулечек. Врубаю двигатель и еду к менту.

Проезжаю улицу и паркуюсь. Для парковки приходится отъехать далеко, за несколько перекрестков. Это не Краснодар или Сочи, тут новые машины и новых людей запоминают. Полгорода, наверное, вроде той тетки с семечками. Наконец я решаюсь выйти из машины. На мне кожаная куртка — таких тысячи, джинсы — таких миллионы, кроссовки — таких хоть жопой ешь. Смотрюсь в зеркальце на прощание. Лицо загорелое — такие у всех, щеки впали, а скулы заострились, — тут все мордатые, но ничего. Волосы почти черные, топорщатся по-птичьи — обычные волосы. Непонятно то, о чем не хочется думать, — я же светлый шатен; чего это почернел? Но волосы — дело пятое. Если не нравятся, их можно и состричь. Главное — это мое лицо, похожее на любое другое мужское лицо славянской, южнославянской национальности.

Иду по улице, засунув руки в карманы куртки. Жаль, семечки выбросил. Кой-где в садах возятся люди, сгребают листья, жгут их. Дома низенькие за заборами, крепкие. Кое-где из труб поднимается дымок.

Иду вдоль заборов по глинистой дорожке. Скользкие лопухи растут у канав и вялая трава.

Прохожу мимо ментовского домика. Такой же, как и другие, но не совсем такой. Богатое крыльцо и новые кирпичные пристройки говорят о материальном благополучии. «Новый русский». Новый русский наркомент. Одна из пристроек во дворе — гараж. У мента машина есть. Но и жена, и двое шкетов дошкольного возраста. В доме я его делать не стану. У других славян тоже дети имеются, их наркотой начинают теперь травить со школьной скамьи с помощью таких наркоментов…

У меня на ментов аллергия. Кайфуют, гады, от власти над людьми. Есть, наверное, и среди них люди с понятиями, только я таких не встречал…

Фасад у мента классный, а задами прошел мимо дома — там гнилая калиточка. В самый раз. Улочки здесь тесные, все знают друг друга. Если засесть в тачке и начать отслеживать мента, то через полчаса полроты теток соберется. А это хуже спецназа…

Думать, короче, надо. Для того башня, то есть башка, и дана мне. Лечу по трассе домой — и думаю…

Вика встречает меня на крыльце с «вальтером» в руке.

— С ума сошла! — сержусь я. — Денисыч зайдет. Или местный мент!

— Ты мне его сам дал, — отвечает Вика. В лице ее снова загорелась знакомая по Сочи птица. — Тебя нет, Лехи нет. Вокруг дома «Жигули» ездят, высматривают.

Мозг работает не хуже движка БМВ. Мне двадцати секунд хватит, чтобы достать из тайника пистолеты и пару гранат.

— Какая модель «Жигулей» крутилась?

— Я в моделях плохо разбираюсь.

— Что делали? Останавливались? Выходили? Лица запомнила? Возраст, национальность, одежда?

Вика пожимает плечами, отвечает даже весело:

— Нет, не выходил никто. А то бы я им вмазала!

Точно — Бонни и Клайд. Вике, в общем-то, идет оружие. Я забираю у нее «вальтер» и говорю как можно вежливей:

— У тебя пистолет не заряжен. Обоймы нет.

Она обиженно выхватывает пистолет, а я и не сопротивляюсь.

— Почему нет? Ты меня безоружной оставил! — злится Вика и вытягивает руку, целясь в петуха, который важно, как наркомент, подходит к крыльцу. — Они могли меня убить! Или даже изнасиловать!

Она нажимает на курок, и неожиданно раздается негромкий, но хлесткий короткий выстрел, и петух валится на землю. Он судорожно скребет грязно-желтыми лапами и бьет крыльями.

— Блядь! — ору я. — Что ты делаешь, дура! В стволе же патрон был!

Я прыгаю на петуха и сворачиваю ему голову. Заметаю следы и ругаю Вику. Кажется, выстрела никто не слышал — «вальтер» бьет тихо. Но соседи петуха, конечно, хватятся. Вика нервно смеется, уткнувшись головой в подушку. Первое убийство она совершила. Я вхожу в спальню и ложусь рядом с ней. Она перестает плакать и начинает дышать. Дышим вместе и вяжем узлы из рук и ног. Теперь мы одно и то же.

— Ну что, бизнесмен хренов, — говорю я Лехе, когда тот появляется в доме, — фермером скоро станешь!

С ним и Инна-русалка. Стоит, стесняясь и опустив глаза.

— А что, — смеется бодигард, — может, и ты, босс? Поработаем на земле! Как там Абдулла говорил: «Хороший дом, хорошая жена. Что еще надо человеку, чтобы встретить старость?»

Инна-русалка краснеет и дергает парня за рукав пиджака.

— Леха, перестань насмехаться, — бормочет она бодигарду, а нам с Викой предлагает: — Мои родители приглашают вас в гости. Папа и мама будут рады познакомиться.

Мы соглашаемся и идем. Вечер холодный и сухой. В станице тихо, только кое-где брешут собаки. Говорливая женщина лет пятидесяти встречает нас и приглашает в дом.

— Надо будет тебя с моими родителями тоже познакомить, — шепчет мне Вика.

Старые песни, думаю я. Старые как мир. Посреди ядерной войны женщины будут ползать между развалин и знакомить уцелевших мужчин с уцелевшими родителями, будут пытаться вить гнезда и откладывать яйца, рыдать будут, но не перестанут высиживать яйца…