Но это уже домыслы. Долго решали, что делать с опустевшими зданиями, и, в конце концов, устроили там дом инвалидов, благо после многочисленных войн их было предостаточно. И в аскетичные монашеские кельи въехали новые обитатели — жалкие, заморенные голодом и вшами отходы прошедшей войны. К слову сказать, комфорта в кельях так и не прибавилось, да и кормили новых постояльцев много хуже, из-за чего за последующее буйное десятилетие на кладбище появился с десяток новых жильцов.

Дом инвалидов просуществовал аккурат до тридцатых, когда подходящее дело для этих угрюмых каменных хором все-таки нашлось, и в бывшем монастыре основали зону. Инвалидов при этом быстренько повымели и временно поселили в городе, что тогда был просто селом, откуда они и расползлись постепенно кто куда.

Белокаменные стены оплели колючей проволокой, а год спустя вокруг встал еще и внешний периметр, из бетонных плит, а по углам, как грибы, подняли крытые досками головы пулеметные вышки. Внешний периметр занял площадь, как раз равную впоследствии заводской территории.

Что творилось за оплетенной проволокой оградой, не знал никто, пока в город не явились трое изможденных, одетых в обноски людей с горящими взорами, так явно напоминающие давешних беглых хлыстов, что местные старейшины, увидев их, ужаснулись и поспешили закрыть ставни, вещая что-то про апокалипсис. Эти беглые обосновались в одном из домов и там отъедались перед новым рывком за черту города. Между делом рассказали они и о порядках в лагере, что заставило вспомнить все тех же хлыстов, причем, с некоторой ностальгией, потому что теперь там творился уже полный беспредел.

Нет нужды говорить, что за время существования зоны, местное кладбище переполнилось настолько, что очередных клиентов просто некуда стало класть, и их тихонько хоронили в лесу. На эти безымянные, скрытые от посторонних глаз, могилки можно наткнутся и сейчас — молчаливые памятники ушедшей эпохи. А в пятидесятые никого не удивлял вид ребятишек, таскающих с собой человеческий череп. Много было костей, много.

В начале шестидесятых зону расформировали, и, услышав об этом, горожане вздохнули с облегчением и с энтузиазмом приняли весть о строительстве на месте бывшего лагеря огромного производственного гиганта — машиностроительного завода, гордости всего района и двух соседних областей.

Стройка затянулась на семь лет, и на нее съехались люди со всех концов страны — молодые, полные трудового энтузиазма. На месте угрюмых бараков выросли огромные железобетонные корпуса, взвилась в небо дымовая труба, и загорелись на ней два красных глаза — сигнальных огня. Обширное, полное безымянных могил кладбище закатали в асфальт и возвели на нем еще один цех. С ним-то и случилась оказия, почти под завершение строительства.

Без видимых причин высокий и стройный железобетонный шатер над недостроенным корпусом рухнул, в миг превратившись в груду колотого камня, щедро присыпанного сверху цементной пылью и скалящегося гнилыми зубами ржавой арматуры. Похоронил он под собой двадцать пять человек из числа строителей, троих прорабов, четверых водителей вместе с их железными конями. Похоронил глубоко и крепко прижал к слою асфальта над старым нечестивым кладбищем. Прижал и частично перемешал старые кости с новыми, явив собой одну из непреложных истин бытия — кладбище всегда останется кладбищем, пусть даже его и не видно.

Скрытую с глаз человеческих бетонным завалом братскую могилу разбирали три дня. Место это тут же стало пользоваться среди рабочих дурной славой, хотя люди они были воспитания атеистического и несуеверными. А уж когда при раскопке завала погибло трое рабочих (одного из которых нанизало на прут арматуры), так и вовсе пошли нехорошие слухи, и часть работяг отказалась выходить на работу.

Естественно, это все грозило крупным скандалом, и потому во избежание кривотолков стройку закрыли, и свежепоставленный у ворот наряд с автоматами ограничил проезд на территорию автотранспорта, и если оказывалось, что едет кто из селян, тут же заворачивали этот транспорт обратно.

Нечего и говорить, как тут пригодились увенчанные проволокой стены. Целых две недели после обвала стройка напоминала свою предтечу — областную зону, и даже на лица строителей нет-нет, да и набегала некая, почти зэковская, безысходная тень.

А потом все утряслось. Дурная молва осталась, потому как тварь она живучая и не спешит исчезать при смене поколений. И если не считать нескольких подозрительных несчастных случаев в свежеотстроенном корпусе, ничем она не подтверждалась на протяжении десятилетий. Но ведь случаи, они и есть случаи — бывали и в других цехах. А не любили только один. Настолько не любили, что тамошние работники уходили в увольнения или переводились в соседние цеха, пусть даже на более низкую должность, стоило лишь случиться в их корпусе малейшей аварии-нестыковке.

Номер корпуса был тринадцать, что, естественно, здорово подстегивало страшные слухи.

Васек заблаговременно обошел проклятый корпус стороной, отплевываясь и делая пальцами рогульку (в последнее время он стал замечать, что становится суеверен), потому что если где и прятаться охватившему город злу и его эмиссару — Витьку, то только тут. И он бы не удивился, если бы оказалось, что у человека-зеркала здесь гнездо. Или нора. Воображение упорно подсовывало Мельникову только эти неприглядные обиталища — гнезда, норы и пещеры, словно его преследователь был дикой неразумной тварью, вроде серого шерстистого волка, или, что скорее, поджарой гиеной. И улыбка такая же.

Заточку он отыскал во внутреннем периметре в укрытии толстых крепостных стен. Острый, поблескивающий на вялом солнышке, металлический предмет с обмотанной синей изолентой ручкой. Кто его оставил здесь в подсобном цехе с провалившейся, как беззубый рот, ржавой крышей? Подсобный цех, бывший дом, где жили монахи, а потом держали буйных заключенных (дом специально не отапливали, и в крохотных каморках посаженый чувствовал себя снедью в холодильнике). Очень старый дом, так могла ли сохраниться заточка еще со времен лагеря? Кому она принадлежала, и скольких людей ей убили (и не надейтесь, что такого не случилось, такие вещи, как этот нож, без дела не лежат)? Васек этого не знал и знать не хотел, но заточку взял, рассудив, что такая вещица, возможно, не единожды пятнанная кровью, поможет в убийстве демонической твари из зеркала.