Пиночет поразился такой неосмотрительности сторожа. Создавалось ощущение, что тот просто забыл, кто он и для чего здесь поставлен. Позади уходящего стража остались широко и гостеприимно открытые двери внутрь особняка.

Сторож запел — тихо, и ужасающе фальшиво. Ногой поддал лежащий на тротуаре обломок дерева, и тот покатился, загремел на всю улицу. Лунный свет вспыхивал, падал ему на лицо, делал его похожим на какую-то застывшую маску, сделанную из светлого серебра. А когда страж подошел ближе, Пиночет с ужасом понял, что это в некотором роде правда. Лицо подходящего было напрочь лишено какого-либо выражения. Глаза открыты и сонны. И при этом он напевал!

Николаю вдруг стало неуютно на этой затемненной, вечно сырой улице, и впервые за сегодняшний день к нему в голову закралась мысль о том, куда же он ввязался. Как-то раз, в то блаженное время, когда Николай Васютко еще не низвергнулся вниз, в пучину одной единственной всепоглощающей страсти, он посмотрел фильм, в котором людям прокручивали на экране специальный ролик, как бы наложенный на основной видеоряд. И после этого, стоило им сказать кодовую фразу, как они превращались в безвольных рабов, спящих на ходу и выполняющих все, что им не прикажут. Вот и сторож теперь так выглядел.

Прямо как зомби!

Пиночет бросил быстрый взгляд на Стрыя, но тот был спокоен. Может у него мозгов не хватало, чтобы понять, что сторож не в себе. А может просто он не смотрел того фильма. Неважно, главное напарник не тушуется, а вон даже поигрывает тяжелой монтировкой, шлепает ей по ладони.

Сторож теперь пел во весь голос, прямо дрожь брала от этого скрипучего пения, особенно в сочетании с неподвижным лицом. Ну, словно доблестный страж «Паритета» под кайфом!

Пиночет стоял теперь спиной к бывшему розоватому дому, напряженно вглядывался в подходящего и потому не видел, как в том самом одном единственном окошке, отодвинулась багровая штора и появился неясный человеческий силуэт, подобно зрителю, сидящему на балконе в театре, созерцавший творящееся внизу действо.

Все так же, с песней сторож «Паритета» вошел в Саввинов Овражек и миновал замерших в тени сообщников, пройдя всего в двух метрах от Пиночета и абсолютно не обратив на него внимания. Тот махнул Стрыю — давай, мол.

Двумя широкими шагами нагнав свою жертву, Малахов почти нежно опустил ей на голову монтировку. Плашмя, чтобы не убить. В инструкции говорилось, что это без надобности.

Песня оборвалась, и сторож повалился на сырой асфальт, напоследок гулко приложившись лбом. Все действо происходило почти в полной тьме, и лишь иногда проглядывающая луна помогала в ней ориентироваться. Где-то далеко, может у реки, тоскливо взвыли бродячие псы, а может и не псы, больно уж характерный голосовой перелив.

Не говоря ни слова, напарники подхватили сторожа за ноги и поволокли его в маленький палисадник, что имелся перед каждым домом в этом дрянном переулке. Там бессознательное тело не заметят, а если и заметят, то решат, что пьяный — алкаши частые гости в этом старом квартале.

— Все? — спросил неуверенно Стрый.

Пиночет кивнул и подтолкнул его в сторону Покаянной. Больше не скрываясь, и даже гордо выпрямившись, они прошли к фасаду фирмы. Может, кто за ними и следил, но наверняка не заметил ничего предосудительного.

Вход чернел приглашающе. Красная лампочка над ним больше не мигала — зомбированный сторож отключил сигнализацию. По гладко штукатуреным стенам прыгали и кривлялись неясные тени. Почему же так неуютно? В конце концов, Пиночет и Стрый не первый раз выходили на ночную охоту? Николай заставил себя думать о морфине — только об этих, дающих райские ощущения, капсулах. Стало легче.

Споро миновали вход, остановились на миг в темном вестибюле. Справа располагалась дверь в каморку сторожа — там было накурено, и работал старенький черно-белый телевизор. Кадры быстро сменялись, и в комнатке становилось то светлее, то темнее, точь-в-точь как от луны на улице. Звук был выключен.

— Две двери, — сказал Пиночет — одна в бухгалтерию, другая непосредственно в кабинет. Скорее всего, сейф.

— А эта? — осторожно спросил Стрый.

Да, была еще одна дверь — массивная, темная, покрытая прозрачным лаком. В инструкции о ней не было ни слова.

— Счас, — произнес Васютко, — посмотрим.

Он неслышно пересек холл (только один раз под его шагами скрипнула старая половица), взялся за большую латунную ручку двери. Замер.

— Ты чего?! — спросил Стрый. В голосе этого болвана явственно слышался страх, за что Пиночету сразу же захотелось заехать ему по черепу той же монтировкой. Нет, умеет Стрый раздражать, ничего не скажешь.

Вместо этого Васютко ничего не ответил, вслушиваясь.

Где-то тикали часы — наверняка большие, напольные, вон как громко отмеряют время. Что-то капало, на пороге слышимости свистел работающий телевизор.

Шорох за дверью. За этой самой, массивной. Пиночет вытаращил глаза, в инструкции говорилось, что в особняке никого нет.

Мог, их непонятный работодатель ошибаться? Ладонь на латунной ручке ощутимо вспотела и стала мокрой. Нет, мокрым был весь Пиночет, он прямо таки купался в собственном поту. В этот миг он вдруг понял, как ему страшно. Даже не страх — панический ужас. Но все-таки он не двигался, слушал.