Сны Никиты обладали некоторой прихотливостью. Например, в них он никогда не ходил по туманному миру на своих двоих, да и вообще не был человеком. Кем же он был? Он и сам не знал, крошечные пушистые зверьки были его вотчиной, но даже увидь он себя со стороны (а однажды так и случилось, когда он глянул в покрытую глянцевой антрацитовой пленкой гладь лесного пруда и увидел там шуструю бурую лисичку), все равно не смог бы определить. В конце концов, он был всего лишь пятилетним мальчиком, пусть и достаточно развитым для своих лет. Да и зверьки были не типичны, лишь напоминали тех, что водятся здесь в этом реальном, точнее бывшим реальным мире.

Вот и в этот раз спящий Никита вселился в пугливое маленькое создание, покрытое нежнейшей, с неуловимым розовым оттенком шерстью. Маленький розовый нос, что смешно морщился, когда втягивал воздух, глаза-бусины — зрачок во весь глаз, бархатная тьма. Кролик — решил Никита, и был не прав. Зверюшка лишь походила на кролика, да и то лишь, на игрушечного, что лишен зубов и когтей, а в задних лапках нет и намека на мощные мышцы. Идеал мягкой игрушки, это создание и вправду было неагрессивным, год за годом своей короткой жизни пережевывающее синеватую травку. Такой горький привкус, он ему нравился, ведь это была пища, определенная природой.

Вот так Никита Трифонов вертелся в своей короткой детской кроватке, керосиновый ночник разгонял тьму в пустеющем городе, а тот, кого он призван охранять, видел себя крошечным розоватым кроликом и улыбался во сне. Детские сны — апофеоз беспечности.

Крошечное розоватое создание начало этот день так же, как и предыдущий, как и день до этого. Вечное прыганье, горький вкус травы, запах тумана. Сегодня он вышел на луг перед сильно разросшимся поселением и некоторое время наблюдал за суетящимися людьми. Люди что-то возводили чуть дальше на самой вершине холма, что вздымался почти под самый свод, и вершина его частично была скрыта туманом. Там, наверху уже вырисовывались контуры массивного строения, назначение которого оставалось для Никиты загадкой. Люди торопились, они таскали камни наверх, а назад возвращались не вполне здоровыми (по выражению Трифонова), одежда их была изодрана, а на спинах проступали рубцы. Кто и за что бил поселенцев, было неясно.

Кролик смотрел за людской суетой, нервно принюхивался к незнакомому и пугающему запаху дыма, доносящемуся от жилья, а потом кинулся обратно в лес, завидев, как из тумана спускается коршун. Птица была слепа, у нее вообще не было глаз, и в закрытых дымкой небесах она ориентировалась какими-то другими органами чувств. Но добычу чуяла отменно.

В лесу было спокойно. Здесь было укрытие, и широкие крылья коршуна не позволят ему проникнуть сквозь туго переплетающиеся кроны деревьев.

Здесь были свои опасности, которые делились в сознании зверька на две категории: знакомые и пришлые. Последние были хуже всего.

Знакомые, по крайней мере, можно было избежать.

Ветер донес резкий запах — чужого азарта, чужой разумной жизни, запах дыма. Но это не те из деревни, поселенцы боятся леса. Там по их разумению водятся дикие страшные звери. Кролик знал, что такие есть, но самого его никогда не трогали — слишком уж мелок. Но не раз и не два вырывали его из мутной ночной дремоты тяжелые шаги кого-то массивного, от которого сотрясалась земля. Земля эта была дикой и хороша в своей первозданной свежести.

Вот если бы не те, кто скрывается на вершине холма. Они были чужыми, но при этом вели себя как хозяева.

Кролик замер у корней исполинского, в два обхвата, дерева со скрученным, изуродованным наплывами стволом. Ветвями этот древесный монстр достигал тумана, и потому листва на его вершине имела совсем другой цвет, нежели в глубине. Дерево глухо и жутко лопотало, но зверька пугал вовсе не этот звук, от чего он прижимался к земле и мелко подрагивал.

Отдаленный лай. Вернее, нечто похожее на лай, пополам с воплями собакоголовых обезьян — резкий и неприятный звук, несущий угрозу. Собаки, если их можно было назвать собаками — это всего лишь слуги тех, кто вышел сегодня на охоту.

Охота! Опять охота. В маленьком примитивном мозгу кролика не было соответствующих понятий, и этот лай он слышал впервые, но для Никиты Трифонова он был знаком. Не раз и не два он переживал охоту, которая как изощренное наказание, посещала каждый из его снов.

И всякий раз охотились именно за ним.

Во сне Никита заворочался и застонал. В комнате царил запах затхлости и неработающей канализации. Мать была на кухне, как всегда в состоянии прострации, и не подумала даже придти на стон сына.

Никита понял, что спасти его могут лишь быстрые ноги. Иногда это удавалось, и тогда сон заканчивался хорошо. Ни разу провидение не позволяло возникнуть здесь в образе могучего хищника, который будет не прятаться, а, напротив, нападать. Ни разу, хотя иногда так хотелось. Как вот в этом случае.

Лай в районе деревни. Можно представить, что сейчас там творится. Поселяне до смерти боятся своих хозяев, и когда охота приходит в деревню, все до единого прячутся в свои хибары. Это сильные и смелые люди, однако, они никогда не поднимут голос против охотников, потому что были случаи, когда дичью становились не только лесные звери. Охотники любят кровавые забавы, они любят охотиться на думающую дичь. И здесь, и в городе, не так ли? Может быть, поэтому они безошибочно выделяют в массе лесных созданий именно то, в котором прячется бодрствующее сознание спящего Никиты.