В середине августа он переехал к ней домой. Она не могла — у нее была больная мать, страдающая параличом телесным и одновременно параличом сознания, преждевременно уйдя в ту чудесную страну, где каждый день все новое, которая называется маразмом.

Он принял все с покорностью, он понимал, все понимал. Тем более, что квартира была трехкомнатная, и до третьей комнаты не доносились стоны сбрендившей бабки. С той же покорностью (и огненным энтузиазмом в сердце) он каждый день ходил за водой, а как-то раз приволок печку-буржуйку, отхватив ее перед самым носом жадных скупщиков. Он, наконец, чувствовал себя человеком, чувствовал сильным. Черные шоры спали с его глаз и открыли этот прекрасный, медленно ветшающий мир во всей его мрачной красе. Он упивался этим.

Вот только… почему в последнее время на глаза стали наползать другие шоры — серые?

Сколько же прошло времени с момента их встречи?

Почему ему кажется, что много… так много?

— Ну так что? — спросил Влад, — Все?!

— Что, все? — в голос ответил ему Дивер.

— Все тут?

— Дык это, тут вроде больше никого быть и не должно, — молвил из угла Степан Приходских.

Крошечная единственная комнатка Владовой квартиры вдруг оказалась плотно забита людьми, так что для их обустройства уже не хватало диван-кровати, и пришлось в срочном порядке транспортировать из кухни две разболтанные табуретки. На них и устроились гости. Сам Влад занял кресло перед умолкшим навсегда компьютером, Севрюк вальяжно развалился на диване, а на табуретках устроились сталкер, да примолкший Саня Белоспицын, под глазами которого пролегли темные нездорового вида круги. За окном моросил дождь.

Массивный Дивер, под килограммами которого диван жалобно поскрипывал и жаловался на свою тяжелую диванью судьбу, повел головой, недовольно шмыгнул носом:

— Амбре у тебя тут…

— Так что делать-то, — произнес Влад, — с тех пор, как слив забился, такая жизнь началась, что хоть за город, хоть на тот свет. Правда, Сань?

Белоспицын кивнул с видом мученика.

— Ну, у меня, положим, так же, — сказал Степан, — сортир больше не фурычит, а то и пытается все обратно извергнуть. Заткнул я слив гаду фарфоровому. Но вонь-то, вонь! — тут он удивленно полуобернулся к Диверу, — а у тебя что, не так?

Дивер вздохнул барственно, перекинул ногу на ногу, и, глядя в потолок, молвил:

— У меня не так. — И, предупреждая вопросы, быстро добавил, — скворешник у меня во дворе… по типу дырка.

— А… — протянул Белоспицын и посмотрел на Севрюка с откровенной завистью.

— Что вздыхаешь, накрылся прогресс, — сказал Сергеев, — словно и не было последних ста лет. Даже хуже стало. У кого скворешников нет, те на улицу бегают, ночами под деревьями пристраиваются.

— А слышали? — вскинулся сталкер. — Говорят, в Верхнем банда орудует, специализируются как раз на таких. Человеку невмоготу, выйдет ночью из дома по нужде, ключи с собой возьмет. Присядет, а тут эти, сзади набрасываются. Ключи отбирают в миг, а без штанов как с ними повоюешь! Квартиры полностью вычищают.

— А ловить их не пробовали? — спросил Саня.

На него поглядели снисходительно, как на давшего неправильный ответ на задачу по арифметике, но все же старательного, ребенка — и вправду, кто же будет ловить, если властей не осталось? В городе царила полная анархия, и каждый был сам за себя.

— Мне интересно другое, — сказал Дивер, — кому они натасканное толкают?

— Был бы товар, а идиоты всегда найдутся. Деньги-то еще в ходу?

— А как же, без разбору берут рубли и валюту, меняют по произвольному курсу. Причем, у каждого менялы курс свой. Гонять-то их некому. Только убивают их иногда, но это, небось, сами обманутые счеты сводят. Кто поумнее, тот золото скупает, но вот беда, в ювелирных лотках бижутерия вся ушла. Что не дограбили, то скупили. Народ кубышки роет в огородах, прячет на черный день.

— А счас что, белый? — спросил Саня Белоспицын.

— Счас, Санька, такой день, — молвил Степан, — что и не поймешь, какого цвета. Серо-буро-малиновый с пупырышками.

— Как поняли, что золота нетути, равно как и других драгметаллов, включая медь, — продолжил Севрюк, — бросились скупать недвижимость. Ореховых итальянских гарнитуров смели сколько — жуть. Некоторые по три штуки брали — одинаковых. Машины пытались продавать, а все никто не брал. А еще квартиры покупают… или попросту забирают, у больных да увечных. Стариков, почитай, всех на улицу вытряхнули в дождь.

— Да, стариков, это неправильно… — протянул Приходских — не собаки же они, в конце концов.

— Один нувориш, как раз вчера к вечеру совсем головку потерял. Скупил пять типовых квартир в трущобе в Нижнем городе. Сам — один как перст, ни жены, ни детей. Но купил — капиталы боялся потерять! И что же, сегодня с утра в этом доме пожар! Все пять клетушек выгорели просто дотла — тушить-то некому!

— А он что?

— А этот поплакал, волосы на голове порвал да и сгинул прочь из города. Куда? Да туда, куда и все остальные?