Они были жестокими людьми с бледной кожей и тонкими изнеженными руками. И улыбка их почти никогда не касалась глаз. Что ж, Никита редко видел поселенцев вблизи. Прихотливое сновидение всегда заставляло его наблюдать за жизнью крошечных лесных созданий — мелких хищников и мелких же травоядных. Он был не против — это было даже интереснее, чем наблюдать за людьми. И звери были добрей, ведь они не пришли завоевывать эту землю, они просто здесь жили.

Кроме людей был кто-то еще. Тот, кого Трифонов не видел, но чувствовал, что он есть. Как чувствовал крышу за зеленоватыми туманными облаками. Но этот кто-то показываться не собирался.

Во всяком случае, пока.

Иногда здесь лили дожди, а иногда разражались грозы, и красноватые молнии били в острые верхушки холмов. А туман спускался совсем низко, клубился и что-то бормотал на одном ему понятном языке. Там метались тени, как будто молнии притягивали их с неодолимой силой, и, казалось, эти неясные призраки вот-вот покинут свое туманное обиталище и спустятся вниз, покажут свое истинное обличье. Но такого ни разу не случалось.

Прозрачные, полные вкусной железистой воды, ручьи спускались по склонам холмов, образовывали веселые бойкие речушки, что попетляв у подножий, пару раз проскочив звенящей стремниной, вдруг скрывались в темных пещерах. Куда они стремились и где завершался их звонкий путь? Никита надеялся, что когда-нибудь ему доведется побыть здесь рыбой. Тогда-то он и узнает.

А какого цвета радуги висели здесь над крошечными пенными водопадиками? Фиолет, ультрамарин — синеватые смещенные оттенки, любой физик сказал бы, что такого просто не может быть. Но Трифонов не был логиком, он просто по-детски радовался всему, что здесь видит.

Красивая в этих снах была земля. И все же что-то с ней было не так. Что-то пришло, непонятное, чуждое, и… испоганило эту землю, подмяв ее под себя и перестроив под свои нужды. Эта неясная сила вписывалась в чудный туманный мир так же изящно, как тракторная, выпирающая мокрой глиной, колея в цветущий васильково-клеверный луг.

Это давило. И куда сильнее невидимой крыши над головой.

Вот, что снилось Никите Трифонову, пятилетнему сыну своей матери. И даже ей не мог он поведать о том, что его гнетет. Мог лишь плакать по ночам и просить не выключать лампу. Только она — трепещущая световая бабочка, совсем слабая, защищала его от окружающей тьмы.

Тот, похититель, он был посланец захватившей туманной незримой силы. Никита был в этом уверен и больше всего на свете боялся, что сила эта, каким-то образом сумеет прорваться сюда, в город. И вот тогда наступит Исход.

И тогда никто не спасется.

Васек набрал воздуха в грудь и заорал:

— Доберусь до тебя!!!

Нервное эхо пугливо шарахнулось на тот берег и обратно, округа взвыла:

— Тебя… тебя… тебя… — словно это до него, Васька она должна теперь добраться.

Мельников помолчал, потом рявкнул:

— И убью! Слышь! Совсем убью!!!

— Ую… ую… — ответили с реки.

Сама же Мелочевка, равнодушная к крикам, лениво текла под мостом. По ней плыл разный мусор — отбросы, гости из дальних стран. Хлам-путешественник. Он вплыл в поселение, пересек городскую черту, и также выплывет, если повезет не застрять у плотины.

Васек был не гордый, уподобился бы и мусору, лишь бы удалось сбежать из города. Да вот не получалось это, пробовал Василий. Речка сегодня была темная, мрачная, даже на взгляд очень холодная. Воды ее были черно-свинцовые, отбивавшие всякое желание искупаться.

Начинало вечереть — сумерки наступали все раньше и раньше, по мере того, как август, не слишком побаловавший горожан теплом, увядал. Скоро осень, говорило все вокруг, и лето дышит на ладан.

Вот и сегодня погодка была уже скорее осенняя, чем летняя — низкие лохматые, раздувшиеся от ледяной влаги, тучи скребли обвисшим брюхом по старой заводской трубе, скрывая погасшие после темного прилива глаза-фонари. Вот-вот прорвется туча об острую трубу и хлынет вниз на притихшую землю поток холодной воды. Затопит все кругом, как тогда, когда в центре обрушилась водонапорная башня. Уплывут вниз по течению собачьи трупы и пустые канистры, оставшийся после переезда мусор и картонные стреляные гильзы, чья-то мохнатая шерсть и замершие от нехватки топлива автомобили. Достигнет это все реки и поплывет дальше, к плотине, где и соберется в кучу, в причудливейший аляповатый коллаж.

Но нет, крепкие тучи прочны. Не обрушат водяной поток — будут потихоньку цедить на головы горожанам.

С реки дул резкий порывистый ветер, что делал мелкий дождь еще более противным. Васек промозг и тщетно кутался в изодранный ватник.

— Я ведь знаю, ты где-то здесь, тварь!!! — крикнул он, — хватит прятаться, ты же хищник!

А хищник молчал — он, как и положено хищникам, никак не проявлял себя. Как лев, вскакивающий из высокой травы совсем рядом с беспечной антилопой.

А Мельников все вопил свои проклятия в сырой вечер. Река принимала их и уносила вниз по течению. Ветер стремился забраться под куртку, высосать скопившееся там тепло, так, чтобы это буйное кричащее существо уравнялось с окружающими предметами — холодными мокрыми деревьями, холодной мокрой мостовой и низким сизым небом.

Криков одинокого человека на мосту никто не слышал. Ни здесь, ни на Центральной и примыкающей к ней Верхнемоложской, ни на Степиной набережной, идущей вдоль пологого левого берега, не было ни человека. Мокрые желтые листья на сыром асфальте вяло колыхались, тяжелые, намокшие, и полететь, как ни старались, уже не могли.