— Иди… куда шла.

Бабка проворно поковыляла вниз по ступеням и лишь на втором этаже начала монолог о том, до какой степени может довести алкоголь и аморальный образ жизни. Павел Константинович в сем спиче именовался не иначе как «дегенерат».

Вниз он не пошел, а направился по обыкновению наверх, так что восход он встречал уже на крыше. Впору было впасть в черную тоску, выть в преддверии утраты личности, ведь задание он провалил. Но Мартиков почему-то не грустил, да и вообще почти не думал о серой зверовидной половинке, что ждет не дождется, чтобы вернуться назад. Вспоминался давешний журналист. «Ты тоже», так он сказал? Что тоже? Тоже превращаешься или тоже знаешь, как спастись?

Спасение, спасение — как белоснежный круг для тонущего в океане непонятного и непознанного.

— Он что-то знает, — сказал Мартиков солнцу.

От этой мысли, отпечатавшейся в сознании подобно тяжелому серому камню, вели две дороги: можно было довершить начатое и все-таки умертвить журналиста, и, может быть, тогда типы из черной иномарки пощадят нерасторопного слугу и спустят с него звериное проклятие. Второй путь, куда менее кровавый: опять же найти журналиста и… расспросить.

«В конечном итоге ведь никто не мешает убить его после, если выяснится, что знаний при том нет никаких».

Но он совсем не учел того, что журналист может быть не один.

— Смотри! Это же он! — крикнул Стрый, тыкая пальцем в направлении перекрестка Покаянной с Большой Зеленовской.

— Кто? — спросил меланхолично Пиночет.

Действие происходило как раз напротив очереди за водой, которая по непонятным пока причинам утратила свою многолюдность и длительность. Оставшийся обрубок, человек в пятнадцать, вид имел мечтательный и завороженный, и даже сыпавшийся с небес мелкий колкий дождик не пробуждал в них тоски. Стояли и чего-то ждали.

В лужах отражалось свинцовое небо. Каркали вороны, а вот собаки больше не гавкали, и отсутствие не прекращающегося в последние дни лая казалось странным.

В разоренном дворе справа выгружали вещи, несли их, обливаясь потом и холодным дождиком, после чего устанавливали в кузове обветшалой «Газели». Такую же картину можно было наблюдать и в противоположном дворе. Даже «Газель» была там похожа. Народ бежал. Николай не раз заглядывал в лица этим беглецам, дивился — слишком уж странное у них было выражение: радость, новая надежда, словно едут эти люди не за границу умирающего города, в цивилизованную помойку районного центра, а куда-то дальше, где их ждут пальмы, песок и узкий серпик луны над отдыхающим океаном.

А может быть еще дальше — куда-то в область детских розовых грез.

Васютко не понимал этих людей. По его понятиям беженцы должны выглядеть совсем по-другому. С печатью страдания на лице и тоской от насильственной разлуки с родимым домом. Ведь тянет домой, и даже уезжая из-под бомбежек, люди нет-нет, да и оглянутся на оставшееся разоренное гнездо.

— Да очнись ты! — рявкнул Стрый, в последнее время он что-то стал наглеть и то и дело позволял повышать голос на признанного лидера их тандема. — Это же он! Тот волосатый урод, что держал нас в погребе!

— Да ты что? — удивился Пиночет и поспешно стал выискивать в толпе знакомый силуэт.

И нашел его. Руки охранника свисали чуть ли не до земли, а плечи так жутко горбились, что он теперь напоминал скорее не волка, а гориллу-переростка. Люди его обходили стороной. На широких плечах идущего обреталась защитного цвета брезентовка.

— Пошли! — сказал Стрый, — вломим ему!

— Да ты что! Он же нас отпустил!

— Отпустил?! — вскинулся Малахов. — А перед этим неделю на цепи держал, как псов? Тебе что, понравилось? А баланду эту хлебать — вотруби!?

— Плащевик не велел.

— Да он ни слова не сказал про мохнача! Отпустил и ладно. А это наше дело, личное.

Плащевиком Николай окрестил их нанимателя, так как имени тот назвать не соблаговолил, а приметами, кроме плаща, не отличался.

— Я помню, как он на меня пилой замахивался, — злобно сказал Пиночет, а ноги уже несли его по направлению к перекрестку.

Плечом к плечу они двинулись вслед за мохначом, не теряя его из вида, благо толпа была редкая. Вломить кулаками такой твари конечно не получится, но оба напарника держали в кармане по ножу с изящным лезвием. Очень острым — Малахов как-то уронил на клинок грубую тряпицу, и та распалась на две ровные половинки. Он думал, такое бывает только в кино.

Нож дал Плащевик, заявившись два дня назад к ним на квартиру. Без особых напутствий, буркнул только:

— Так будет легче.

Предупредил также, что вероятно к концу недели появится возможность заиметь огнестрельное оружие. Ситуация, мол, такая, что доставать его все легче и легче.

Бывший охранник дошел до Центральной, не подозревая, что за ним следят. Руки он держал в карманах, сильно горбился. У дома номер пятнадцать по Центральной он остановился и, задрав голову, вгляделся в вереницу одинаковых окон. На крыше панельной многоэтажки, как диковинные громкоговорители, ворковали голуби. Курлыканье разносилось на всю улицу. Дождь капал по белым, с явной тенденцией к потемнению, плитам, стекал вниз крохотными водопадиками.