Цыбуля тупо уставился на стрелу. Это была самая настоящая монгольская стрела, лёгонькая, с острым, как шип у розы, наконечником, с пёстрым оперением от какой-то степной птицы. На излёте она догнала улепётывающего по тропе Штымпа и вонзилась в его развевающуюся на бегу летнюю ветровку. Поругиваясь, Штымп, наконец, выдернул её из плотной ткани ветровки, и протянул сидящему рядом Цыбуле.

– Полюбуйся на этот глюк. Чуть-чуть правее, и на одну дырку в моей заднице стало бы больше. А если вдруг она оказалась бы отравлена какой-нибудь древней гадостью? Тогда пришлось бы тебе на этой вершине хоронить друга детства.

Цыбуля осторожно взял стрелу, проверил пальцем остроту наконечника, зачем-то попробовал её на гибкость, покачал головой и скорчил кислую гримасу.

– Да, Штымп, это не глюк, а самая настоящая стрела древних кочевников. И дырка от неё была бы самая натуральная. Похоже, Штымп, мы с тобой угодили в историю, из которой выпутаемся ли? Погони за нами, вроде бы, уже нет. А как нам быть, я не знаю. Вниз идти нельзя. Опять попадём на кривые сабли. Пошли-ка осторожно вверх, на вершину. Там осмотримся, попробуем разобраться в ситуации. Может, сверху что-нибудь и разглядим.

Ребята осторожно, с оглядкой, выбрались обратно на тропу, и пошли по ней вверх. Тропа упорно поднималась по гребню склона, петляя вместе с ним, прыгая по камням и огибая крупные деревья. Минут через двадцать они поднялись на вершину Сестры и внимательно огляделись вокруг. Они не узнавали свою, так давно знакомую местность. Всё было вроде бы так, как и раньше. Под ними далеко внизу медленно стекал в залив Америка родной Сучан. Справа вдалеке просматривались характерным профилем екатерининские скалы. За ними исполинским горбом вздымался Чандалаз. Спокойная, вечная, с раннего детства знакомая картина.

Но многое было и совсем не так. Устье реки внизу не было перегорожено песчаной косой и морской прибой беспрепятственно доходил до самых скал у подножия сопки. Моста через реку и в помине не было, а чуточку правее сквозь лёгкую дымку просматривался старина Брат, но целенький, с острой вершиной, поросший древним кедрачом. Внизу под сопкой, среди зелёной листвы деревьев виднелась черепичная крыша какого-то строения в китайском стиле. А там, где должен быть родной город, сверху видна была накрытая неплотным туманом заболоченная плоскотина без единого признака жилья.

– Цыбуля, куда мы попали, ё-моё, и что нам теперь делать? – жалобно поскуливал оробевший Штымп, сидя на камнях на самой вершине сопки. – Что это было с нами. Может, всё-таки – кино или глюки?

– Какое там кино? И откуда глюки, когда мы с тобой уже вторые сутки даже не нюхали наркоту. Только бегали по сопкам, как бешеные кролики. Ты прикинь, что если бы мы с тобой не дали дёру в кусты, они нам бошки отрубили бы, в натуре. Я видел рожу их начальника. Он на нас смотрел так брезгливо, как на чахоточный плевок, или как на вонючий мусор, на бесполезный хлам. Как ты думаешь, почему?

– Да ясно, почему. Ты же ему сказал, какую травку собираешь. А эту травку и у них, наверное, никто не уважает.

– Ты знаешь, Штымп, а я, в самом деле, читал где-то, что тех, кто курил анашу и опиум, в средние века в некоторых странах действительно казнили. Там время на воспитание не тратили.

– Слушай, Цыбуля, а ты как считаешь, мы с тобой нужны нашему обществу в таком вот виде? От «ханки» до «ханки», от дозы до дозы?

– Штымп, ты чо мне такие вопросы задаёшь? Я тебе не бакалавр наук. Нужен, не нужен. Куда мы денемся теперь после трёх лет «геркиной» терапии. Раньше надо было думать об этом, когда Абдулла нас «товаром» бесплатно любезно угощал. Мы ему тогда чуть руку не целовали. Считали себя такими крутыми и смелыми пацанами. А сейчас дошло до того, что даже средневековые монголы нас за людей не посчитали. Как бесполезных щенят уничтожить хотели.

– Цыбуля, а ты полагаешь, что я не думаю об этом? Я каждый день со стоном и проклятием вспоминаю тот самый первый свой чинарик с травкой, который я выкурил с Вовкой Лымарем после физкультуры в школе. Мы с ним так тогда наглюкались, так хохотали непонятно над чем, что потом до вечера постоянно икали, и животы у нас разболелись. Я летал тогда в небе, а ты же знаешь, что я хотел лётчиком военным стать. А тут никакого самолёта не надо было. Летишь себе, как птица, и все тебя видят в небе и удивляются. Я такой гордый был от этого. А через несколько дней уже не мог без «травки» жить. И вот дошёл до знакомства с великим «Герой», что б он пропал на веки вечные. Если бы не тот самый первый проклятый «чинарик», я бы точно лётчиком стал. А сейчас даже в дворники меня не возьмут по состоянию моего здоровья.

– Ты знаешь, Штымп, а я ведь тоже первый раз «травку» попробовал из-за Галки Конновой. Нравилась она мне тогда необыкновенно. Она самая красивая в классе была. Как-то после уроков она пригласила меня в компанию со старшими ребятами из ПТУ. Как я мог отказаться от свидания. Мы сидели в парке и болтали про корабли, моря, шторма и большие заработки. Подошёл к нам Васька-«Краб» из соседней школы и предложил покурить с хохмами. Я отказался, но Галка так на меня презрительно посмотрела, что я согласился и накурился больше всех. Мы тоже смеялись, летали и дурачились, и Галку я вечером проводил домой и в первый раз робко поцеловал в щёчку. А потом я узнал, что она за меня от Краба три дозы на халяву получила. А позднее мы с ней уже вместе курили, одним шприцем кололись, пока она не умерла от передозы в прошлом году. А я вот так и остался один на один с Абдуллой и его «чеками».