Он и действительно соскользнул со скамьи, прижался щекой к моим коленям, стал просить:

— Уедем, Ирина, нам здесь нельзя оставаться и дня. Неужели ты хочешь, чтобы тебя арестовали, судили…

— Зачем вы пытаетесь запугать меня? — презрительно перебила я, отталкивая его. — И сядьте. У нас с вами слишком серьезный разговор, чтобы пускаться на мелкий обман, запугивание, шантаж.

— Ну, если хочешь правды, — сказал он с угрозой, поднимаясь с колен, — то получи ее: или ты уедешь со мной, или… В общем, другому ты не достанешься.

От этих его слов мороз пронизал меня до костей. Я не сразу набралась сил ответить так, чтобы мой голос не дрожал…

— Вы знаете меня не первый день, — сказала я. — Неужели вы считаете меня трусихой? Если хотите знать, то я не очень боюсь смерти. За последние годы я так мало видела хорошего, что иногда думала: смерть — это еще не самое худшее. Так что смертью вы меня не пугайте. Гораздо страшней был бы для меня позор суда и тюрьмы, но и его я не боюсь. Меня судить не за что. Также нечего вам сорок раз повторять мне, что я могу вас предать. Если вы этого боитесь, то вам проще всего сбежать от меня подальше. Я никогда не предполагала, что вы такой трус.

Увлекшись своей импровизацией, я не щадила его, чувствуя свою власть над этим человеком. Но зарываться было опасно, следовало чем-то успокоить его.

— Подумайте серьезно, — сказала я, — к кому бы я пошла с доносом на вас? Уж не к Карачарову ли, который так жестоко меня обманул? Или к его товарищам, которые арестовали бы моего отца, если бы он не умер? Да и что я могла бы им сказать о вас? Разве только эту сказку о червонцах, которую вы мне рассказали? Так они бы только посмеялись надо мной.

— Это не сказка! — хмуро сказал Арканов.

— Пусть будет не сказка, мне все равно. Дело не в ней. Вот чему я безусловно верю, так это вашей любви, и ради нее я вам скажу тоже правду. До того несчастья, которое случилось с нашей семьей, я всей душой ненавидела вас за то, что вы самым наглым образом пытались купить меня у моих родных. Теперь же, оставшись одна во всем мире, униженная, презираемая всеми, я невольно забыла эту ненависть, видя, что только вы не бросили меня в несчастье и заботитесь обо мне.

Тут мне пришлось прервать свой монолог, потому что Арканов, кажется, вообразил, что я собираюсь признаться ему в любви, и мне надо было очень решительно обороняться.

— Уходите! — сказала я, сердито отталкивая его. — Уходите, раз не можете понять настоящих человеческих отношений. Своими дикими выходками вы, наверное, затушите тот слабый огонек симпатии, который теплится в моей душе. Вы же знаете, я не выношу принуждения.

— Не сердись, не буду, — невнятно сказал он, грея дыханием и целуя по одному мои замерзшие пальцы. — Если бы я мог тебе доверять!.. — со стоном вырвалось у него. — Но не могу! И берегись, если ты…

— Опять! — воскликнула я с отчаянием. — Знаете что, Иван Семенович, у вас, наверное, есть с собой оружие? Нас никто не видит. Так давайте, убейте меня, если вы так опасаетесь, что я вас выдам, и дело с концом. А то мне уже надоело слушать одно и то же. Всему есть предел. Только зверь может так мучить и без того убитую горем девушку. Это нечестно и неумно. Вы только отталкиваете меня этим.

— А ты могла бы когда-нибудь полюбить меня? — спросил он.

— Как знать, — вздохнула я, с трудом избегая его рук. — Может быть, если бы вы не мучили меня, не пугали и не приставали со своими медвежьими ласками. Но даже и теперь, оттого что я так одинока, я чувствую, что вы для меня не совсем чужой.

Тут уж мне пришлось напрячь все свои силы, отталкивая его разгоряченное лицо.

— Поцелуй меня хоть один раз, — умолял он, обдавая меня жарким дыханием, — я буду рабом твоим.

— Не нужно мне ни рабов, ни господ! — крикнула я, вырвавшись и отбежав в сторону. — Мне холодно и пора домой. Можете меня не провожать, но все же хоть издали присмотрите, чтобы меня не обидели.

— Мы еще встретимся, — сказал он как будто с угрозой.

— Но только, ради бога, не так ужасно, как сегодня, — сказала я.

— Вы не думаете, что он послушается ваших уговоров, оставит вас в покое и уедет? — спросил я Ирину, когда она рассказала мне о встрече с Аркановым.

Она отрицательно покачала головой.

— Вы его не знаете. Он жизни не пожалеет, только бы добиться своего. И никуда не уедет, пока будет иметь хоть малейшую надежду, что я соглашусь ехать с ним. Он ни за что не отступит… и я тоже! Тут с обеих сторон многое поставлено на карту. Я уверена, что благополучно мы не разойдемся, кто-то должен будет пострадать… только очень не хотелось бы, чтобы это была я. Все-таки страшно хочется жить. Ведь я еще, можно сказать, и не жила. Но пока я боюсь и мечтать о настоящей жизни. Ведь если Арканов останется на свободе, разве это будет жизнь? В одном я ему верю — он меня может убить.