Все эти годы, пока я жил у них на квартире, Марфа Никитична относилась ко мне по-матерински, заботясь обо мне не меньше, чем о членах своей семьи, и отчитывая меня под злую руку также наравне с ними.

Теперь, разглядывая меня, точно мы не виделись несколько лет, Марфа Никитична говорила:

— Ну вот, я же знала, что ты вернешься. Не могло того быть, чтобы ты не вернулся. Не зря у меня и на картах так получалось.

— Да вы, известно, всегда до тех пор гадаете, пока у вас не получится так, как вам нужно, — невесело пошутил я.

— Ну, ты тоже наскажешь, — махнула она рукой. — Вечно меня на смех поднять готов. — И вдруг захлопотала: — Да ты чего же, батюшка, посреди двора стоишь! Чемодан свой в грязь бросил! В хату иди. Поди, проголодался?

— Да ведь вы, кажется, я слышал… — начал было я, но осекся, увидев, что Галя за спиной матери ожесточенно трясет головой, показывая, чтобы я не продолжал. — Может быть, вы уже сдали кому-нибудь мою комнату, — неуклюже поправился я.

— Ты чего это мелешь? — даже отшатнулась от меня Марфа Никитична, точно я взводил на нее невесть какое ужасное обвинение, — как это можно? Ведь мы же с тобой обо всем договорились. Вот если бы ты написал, что не приедешь, тогда бы пустили кого-нибудь. Без этого нам никак нельзя.

Положение получалось нелепейшее. Я видел, что Галя не хочет, чтобы я у них жил, но мне было очень неприятно обижать Марфу Никитичну. Но так или иначе, я твердо решил сегодня же под благовидным предлогом уйти от них и теперь ждал только случая сказать об этом Гале, чтобы она не считала меня слишком толстокожим.

Василий Лукич, мастеривший в кухне рамку для улья, тоже обрадовался, увидев меня.

— Хо-хо! — взмахнул он приветственно руками, в которых держал рубанок и тонкую планку. — Ведь говорил же я вам, что он вернется, а вы все свое, — и веселые морщинки разбежались по всему его смуглому, точно продубленному, довольно еще красивому лицу с крупными чертами цыганского типа.

Василий Лукич невысок ростом, но благодаря широким плечам и еще прямому стану не выглядел маленьким. Выражение лица у него было обычно суровым, а подчас и сердитым. Дома он любил поворчать на домашних, считая, будто их нужно держать в строгости (что, однако, плохо ему удавалось), а при ближайшем знакомстве оказывался хотя и вспыльчивым, и упрямым, но добрейшим человеком. Доброта эта так и светилась в его таких же темно-карих, как у дочки, часто вспыхивающих огнем глазах, и только нахмуренные густые брови мешали сразу разглядеть ее.

— Ничего ты не говорил, что он вернется, — затараторила всегда прекословившая ему жена, — наоборот, все пророчил, что его там, в Каменске, большим начальником поставят. Вот всегда так. Никогда по-твоему не получается.

— Это от него еще не уйдет, — спокойно возразил Василий Лукич. — Совсем вернулись, — спросил он меня, — или на побывку?

— В командировку, — ответил я. — Возможно, что всего на день-два. Как дела покажут.

— Эх ты! Неохота с вами расставаться, — причмокнул он с сожалением, — привыкли уже, как к своему.

Позже, когда я вышел из своей комнаты, чтобы умыться перед сном, я застал в кухне Галю, сидевшую у стола, ничего не делая, что было вовсе не похоже на нее. Может быть, она ожидала меня? Едва я шагнул через порог, она очнулась от дум и встала, точно желая что-то сказать, но не решаясь.

— Вы не беспокойтесь, — прошептал я. — Завтра утром меня здесь не будет. Почву я, как видите, подготовил.

— Оставайтесь уж здесь, — тоже шепотом ответила она, — не стоит из-за нескольких дней переезжать. Но может быть, вы нарочно так отцу сказали?

— Нет, я только по делу сюда приехал.

— Жалко, — едва слышно произнесла она.

— Чего жалеть? Не буду больше вам глаза мозолить. Я же вижу, что лучше нам не встречаться.

Она посмотрела на меня с укором и вдруг, нахмурившись, громко возразила:

— Вы меня не поняли. Мне жалко, что не придется больше с вами советоваться. А у нас как раз случилась беда на заводе, и я не знаю, как теперь поступить. Помните, я вам рассказывала про трех наших ребят, которые на работу пьяные являлись. Вы еще фамилии их записывали: Филицин, Саввин и Зыков. Теперь я боюсь, что они совсем худыми делами занялись. У двоих часы откуда-то вдруг появились, а у третьего рубаха шелковая с чужого плеча. Других ребят они сторонятся, связались с каким-то прощелыгой. Я хотела было с Нефедовым поговорить, но боюсь, что он их сразу заберет, а это, может быть, пока не нужно. Получится скандал, зря опозорим ребят. Они и так какие-то издерганные, особенно Гоша Саввин. У него большие неприятности в семье. Да и Ленька Зыков тоже ненормальный какой-то ходит.

— Ненормальный… Ненормальный! — послышался вдруг из-за переборки сердитый голос Василия Лукича. — Много ты понимаешь в ребячьей душе?!

И он в туфлях на босу ногу и в нижней рубахе, заправленной в брюки, показался в дверях.

— Ты про этого Леньку худо не говори, — обратился он к дочери, — и не выставляй его преступником каким-то. Разобраться прежде нужно, а потом уж в милицию бежать. Этот Ленька — несчастный парнишка, хуже чем сирота. Отца его фашисты убили, а мачеха у него — стерва. Сама на его пенсию жила, да его же куском хлеба еще попрекала. Из-за нее он и школу бросил. Некогда ему было уроки учить, потому что заместо прислуги он у ней был: и полы мыл, и за ребятами ходил, как нянька. Теперь он в общежитие от нее ушел, но и тут ему житье оказалось не малина. Приглядеть некому, ходит грязный, оборванный, деньги куда-то между пальцев текут. Я его сколько раз к себе звал, чтобы потолковать по душам, жизнь ему помочь наладить, но он ни в какую. Завтра хоть силком, да притащу, может, не поздно еще. А ты, мать, — обернулся он к дверям, — накормишь его да рубахи ему постираешь, а то зарос он совсем.