Голос звенит. Он зовёт вперёд, вливает отвагу и решимость.

— Только собственными руками сбросим мы кровавую фашистскую тиранию. Долой Ульманиса и его клику! Да здравствует Коммунистическая партия Латвии!

— Ура! — кричу я вместе со всеми. — Да здравствует Советская Латвия!

Как белые голуби, взлетают над толпой листочки бумаги. Рабочие быстро расхватывают их. Мне тоже удаётся словить одну бумажку. Куда бы её спрятать? Вот сюда. В кармане пальто прорвалась дыра величиной с кулак. Просовываю туда руку и опускаю листовку.

Но тут происходит нечто совершенно непонятное. Старик Приеде взбирается на ступеньки сторожки и кричит благим матом:

— Ура господину Витолиню — хозяину нашего завода! Ура-а-а-а-а!

— …А-а-а! — поддерживают его два-три недоуменных голоса. Остальные рабочие в замешательстве молчат.

— Ура! — ещё раз провозглашает Приеде и отчаянно машет руками. Что он, с ума сошёл? Сын — коммунист, в «Централке» мучается, а он такое проделывает.

Ах, вот оно что! Из-за угла бежит полицейский, за ним другой, третий…

Смекнув, в чём дело, рабочие подхватывают здравицу в честь господина Витолиня. Подбежавшие полицейские подозрительно оглядываются, но ничего сделать не могут. Рабочие славят своих хозяев — этого не запрещают даже драконовские законы Ульманиса.

Полицейский офицер подходит к Приеде.

— Ну-ка, старик, убирайся отсюда! Нечего орать на всю улицу.

— Минуточку, господин полицейский, — подобострастно улыбаясь, отвечает Приеде. — Ещё разок крикнем, тогда и пойдём. — А ну, ребята, — обращается он к рабочим, — ура в честь нашей доблестной полиции!

В ответ раздаётся громовой хохот. Опешивший полицейский, растерявшись, берёт было под козырёк, но сразу же спохватывается.

— Взять старика! — вопит он, и лицо его становится багровым от ярости.

Но поздно. Приеде уже скрылся в толпе.

Оживлённо переговариваясь и не обращая никакого внимания на полицейских, рабочие большими группами расходятся от ворот завода. Полицейские боятся их преследовать. Избивать одиночек, производить ночные аресты — на это они мастера. А когда рабочих много, полицейские поджимают хвосты. Ведь тут немудрено получить и сдачи.

Взглядом разыскиваю отца. Наверное, он пошёл вперёд вместе с Приеде.

Но тут вспоминаю про своего спутника. Он, только он нужен мне сейчас! Скажу ему, что тоже хочу бороться с ульманисовским режимом, что тоже хочу стать коммунистом. Пусть он посоветует, что мне делать, скажет, как быть!

Куда он делся? Его нигде не видно.

Но вот впереди, далеко-далеко, там, где проходит трамвайная линия, я замечаю знакомую фигуру. Это он!

Стремглав бросаюсь вперед. Идёт трамвай. Только бы мне успеть прежде, чем он сядет в вагон. Скорей, скорей! Сердце колотится так, словно хочет выпрыгнуть наружу.

Успеваю вовремя. Трамвай ещё метрах в пятидесяти от остановки.

— Господин… Товарищ, — подбегаю я к нему. — Вы так хорошо говорили.

Мой спутник моментально оборачивается и закрывает мне рот рукой.

— Тихо! — повелительно произносит он. — Пойдём-ка туда.

Сильно сжав мне руку, он ведёт меня на середину улицы. Там, между двумя рядами деревьев, расставлены скамейки. Летом здесь много мамаш с детьми, но сейчас пустынно.

Снова даю волю языку:

— Вы — коммунист, правда? Я хочу помогать вам.

Он прищуривает свои голубые глаза. Какие они сейчас колючие и холодные, прямо льдышки!

— Во-первых, Имант, садись и приди в себя, — отчётливо выговаривая каждое слово, произносит он. — А во-вторых, должен сказать, что сначала ты показался мне намного взрослее. Ты понимаешь, чем мне грозит твоя болтовня?

Его спокойная речь действует на меня, как ушат холодной воды. Правда ведь: я веду себя, как неразумный ребёнок. Разве можно о таких вещах кричать на всю улицу!

Заметив моё смущение, он смягчается.

— Пойми, меня могут арестовать… Охранка не дремлет. Ты ведь знаешь, что такое «охранка»?

Молча киваю головой. Отец тоже так называет фашистскую политическую полицию, созданную для того, чтобы выслеживать и арестовывать коммунистов.

— А теперь мне пора!

Мой спутник протягивает руку.

— Прощай, Имант.

— Как прощай? А как же я?

Мне кажется просто невозможно, что он уйдёт, и я опять окажусь в положении мыши, которая ждёт, что кто-то отплатит кошке за её слёзки.