— Нет. Можете идти.

Управляющий низко поклонился и вышел. Его тяжелые мерные шаги и звон шпор прозвучали, удаляясь, за дверью и замерли. В комнате наступила тишина. Ламмингер встал и приподнял крышку ларца; замок в нем был взломан. С минуту он неподвижно глядел на пожелтевшие пергаментные свитки, в которых уже рылась рука управляющего, потом вынул наудачу один из свитков со старинной печатью и, развернув его, пробежал первые строки.

Потрескивали поленья в камине и позванивали порою оконные стекла, когда налетал порыв ветра.

Ламмингер достал другой свиток с большой печатью. Эта грамота была на чешском языке. «Мы, Рудольф, божьей милостью император Священной Римской империи и король чешский…» Но он успел прочесть только несколько строк. Ему помешали. Двери из соседнего покоя открылись, и вошла супруга барона, тихая, медлительная женщина с кротким бледным лицом. Она была еще в пышном, вышитом платье, в котором принимала гостей. При свете двух восковых свечей, горевших на столе возле барона, переливались огнями жемчуга и каменья аграфов на атласных розетках, украшавших ее грудь и плечи над широкими сборчатыми рукавами, между белыми буфами которых пестрели бесчисленные разноцветные ленточки, завязанные замысловатыми бантами. На затылке и над ушами красивые темные волосы баронессы были завиты в локоны, а на лоб спускались мелкими кудряшками.

Баронесса вошла осторожными шагами и пытливо взглянула на мужа.

— Я не помешала? —тихо спросила она.

— О, нисколько, хотя я и занят весьма увлекательным чтением.

Баронесса облегченно вздохнула. Так весело муж давно уже с нею не разговаривал.

— Я хотела, дорогой, напомнить вам, что надо поберечь себя. Вам следовало бы отдохнуть, поездка верхом всегда утомляет вас…

— Сегодня я не чувствую усталости. За этим стоило поехать,—и он указал на развернутую грамоту Рудольфа.

Баронесса нагнулась над свитком.

— Ах, смотрите! Вот мой предок! —воскликнула она, указывая на подпись канцлера королевства Чешского — «Ладис-лав из Лобковице»1.

— Да, ваш предок. Высокородный канцлер, когда скреплял грамоту, едва ли думал, что она доставит столько хлопот одному из его потомков. Но теперь она в моих руках!

— Я слышала, как эти люди сопротивлялись и не хотели отдавать грамоты. И, кажется, не обошлось без крови?..

— Да, правда. Что делать!

— А эти грамоты действительно так нужны вам? — нерешительно спросила баронесса.

Ламмингер насупил свои рыжие брови.

— Ну да, вы жалеете этих бунтовщиков.

— Да ведь грамоты уже недействительны…

— Я тоже говорю так всем, а все же я их боялся, дорогая. Будь я прокуратором ходов, я бы сумел выиграть дело. Погода при дворе изменчива и не всегда для нас благоприятна. Вспомните только, что было при покойном императоре2, когда фон Грефенберг3 взялся отстаивать этих хамов, и чего мне стоило потом, при князе Ауэрсберге4, расстроить его планы. Если бы его послушались, то все эти владения не были бы сейчас моими, а между тем грамоты и тогда были ничуть не бо-

1 Супруга Максимилиана Ламмингера происходила из рода Лобко-виц.

2 Фердинанде III.

3 Игнац фон Грефенберг — чешский королевский прокуратор, смело защищавший ходов.

4 Князь Ян Ауэрсберг— тайный советник при императоре Леопольде.

лее действительны, чем сегодня. Основываясь на этих грамотах, наши мужики могли бы возобновить судебный процесс хоть завтра. А теперь кончено.

Ламмингер удовлетворенно рассмеялся. Но зато на лицо его супруги легла тень. Она молчала, и только затаенный вздох слетел с ее уст. Муж испытующе взглянул на нее и отрывисто произнес:

— Вы, моя милая, кажется, хотите еще что-то сказать?

— Да, но не решаюсь… Я слышала, что этих людей из Уезда будут наказывать… избивать… и что сегодня им не давали есть…

— О, вы милосердны даже к врагам своим. Да, они будут наказаны.

— Среди них есть один раненый и один совсем дряхлый старик…

— Об этом раненом лучше не говорите. А старика и тех, которые не так упорствовали, я пощажу —ради вас. Но уже поздно, дорогая. Спокойной ночи! Сегодня вы можете спать спокойно. Этим замком и этими землями будут вечно владеть наши дети и внуки. Порукой тому будет пепел, который останется от этих пергаментов.

И Ламмингер холодно поцеловал жену. Она не решалась больше настаивать. Веселый вид мужа сначала обрадовал ее, но теперь она уходила смущенная и огорченная. Оставшись один, Ламмингер прошелся по комнате, затем остановился у стола, где стоял ларец с грамотами, задумчиво поглядел на них. Наконец, он взял один из свитков и подошел с ним к камину. Он поднял уже руку, чтобы кинуть в огонь это былое свидетельство ходских вольностей, но вдруг рука его опустилась. Какая-то новая мысль пришла ему в голову. Он снова вернулся к столу, уложил свиток в ларец и захлопнул крышку.