К фигуре «беса» Шурик подъехал перед самым восходом солнца. Несмотря на то, что день будет облачным, как и предыдущий, сейчас небо оставалось чистым, звезды тускнели, и было очень тихо. Лесные птицы еще не проснулись, а если уже бодрствовали, то делали это молча. Чайки где-то за завесой тумана над водой по-одиночке орали безумными голосами. «Им бы еще фонограмму какую-то подобрать, да Филю Киркорова в продюсеры — получился бы вполне достойный Евровидения коллектив», — подумал Шурик, зябко поеживаясь на остывшем за ночь камне.

«Бес», как и день назад, как и век назад, растопырив пальцы в разведенных руках, стоял на полусогнутых ногах. Один глаз его был закрыт, а другой — наоборот. Губы кривила унылая и безрадостная гримаса, но не злобная, а какая-то безнадежная. В левой руке — православный крест, причем достаточно большой, как на кладбищах. Над крестом — круг, не очень ровный, впрочем, но не звезда Давида — это точно. На верхней перекладине креста зачем-то маленькая поперечная планка, придававшая кресту сходство с мечом, если бы не косая перекладина внизу. А еще по разные стороны от туловища — похожий на осетра «налим» и «ящерицы», смахивающие на морских коньков или просто загогулины.

Рассекающая все туловище и голову трещина казалась, почему-то более древней. Наверно, потому, что ее впадина была не выбита, а как-то соскребена, что ли.

Шурик снимал, а сам вспоминал между делом, что экскурсовод-учительница вчера, успокоившись по поводу дневного (или недельного) заработка, рассказывала уже всякие разные вещи, не очень соотносящиеся с петроглифами. Например, она, вдруг, поведала, что когда-то давно, при царе Горохе, здесь держали под открытым небом кержаков. Как в лагере: с одной стороны свинцовая от холода вода кристально чистого Онежского озера, с другой частокол из остроконечных плохо подогнанных кольев. За оградой — строгие государевы люди, не гнушающиеся прибить кого бы то ни было по поводу и без такового, вооруженные и злобные. Внутри — бородатые люди, женщины, ребятишки, голодные, холодные и гордые.

— Кержаки? — переспросил он тогда.

— Ну да, старообрядцы, — ответила она. — Их гоняли, истребляли и мучили по Никоновскому завету. Старые люди говорили нам, тогда еще молодым учителям, шепотом, оглядываясь по сторонам.

— Почему шепотом? — удивился Шурик.

— Так нельзя же у нас в стране этих самых старообрядцев поминать. Ни при Брежневе, ни при нынешних владыках. Табу!

Он вспомнил, что действительно здесь, на северах, за истинную Веру цеплялись особенно отчаянно. Их жгли, как на гигантской олонецкой гари, их спускали под лед, их вырезали целыми деревнями, но сломить не могли. Злобствовал «дракон Московский», уничтожая культуру, а его имя в сан возвели: Петр Великий. Того и гляди, к святым причислят, как всяких Александров Невских, «крестителя Руси» Владимира и прочих душегубов. Срамота. Хотя нет — политика.

Шурик, довольный одиночеством и количеством качественных снимков, поехал дальше: сначала перекусить, а потом к низовьям реки Выг, где дожидались своего часа беломорские петроглифы.

Он припарковался в луже у придорожного кафе с оригинальным названием «Заонежье» и вывеской какого-то горшка, прикрытого то ли бумагой, то ли тряпицей с поднимающимися над ним зигзагами. Так рисуют иногда тепло, уходящее вверх, а иногда запах, тоже девающийся куда-то в пространство. Шурику натюрморт напомнил ночную вазу, исполненную собой, а также теплом и запахом. Но, перекусить все же следовало, по крайней мере горячим кофе.

Но внутри ему не понравилось. Нет, не те слова — очень не понравилось. Невысокая белесая девица, ожесточенно жующая жвачку, несмотря на раннее утро уже была на взводе. Ее абсолютно круглые глаза, делающие сходство с мультипликационным цыпленком, не выражали ничего кроме готовности залаять, простите — закудахтать.

— Мне бы кофе у вас с пирожком, — деликатно начал Шурик, решив упустить из своей речи приветственную часть. Надо было, бы, конечно, просто уйти, уехать дальше, но он внутри себя немного заупрямился.

Продавщица ничего не ответила, продолжая смотреть своими круглыми глазами, как на досадливую помеху, только жевать прекратила.

— Будьте добры мне кофе, — стараясь сдерживать ответное раздражение, проговорил Шурик.

— Мужчина, вы что — думаете я знаю какое вам кофе нужно и пирожки? — внезапно очень высоким голосом, грозящим в любой момент порваться слезами, прокричала девица.

— Какой кофе, — поправил ее Шурик, очень не любящий, когда его, сорокалетнего, называют мужчиной незнакомые малообразованные девки. Вообще-то, такое обращение к нему было впервые в жизни.

— Что? — взвилась продавщица.

— Кофе — это мужской род, в школе проходят по программе.

— Что вы меня достаете? — опять заорала девица. Она еще что-то хотела добавить, но Шурик ее прервал.

— Рот прикрой, любезная. Сейчас ты мне подашь кофе «три в одном», картофельную калитку, а потом жалобную книгу. Вообще-то три калитки. Живо! — повышать голос у него получалось неловко, но достаточно грозно.

— У нас никакого кофе нету, только «три в одном»! Пирогов тоже нету, только калитки! — орала продавщица, однако каким-то образом выложила на прилавок и чашку с кипятком и пакетиком кофе, и тарелку с калитками. Шурик внимательно следил, чтобы она в горячке боя не плюнула ядовитой слюной в воду, либо на пирожки. — Шестьдесят девять рублей!