Кропоткин рассматривает революцию в России как стихийный процесс, подобный землетрясению или тайфуну, «набегающему на берега Восточной Азии». Это — катастрофа, которую подготовили «все предшествовавшие революции». Этому стихийному движению ничто и никто не может противостоять. Любопытна и такая мысль: «В таком положении стоит и правящая сейчас партия. Она уже не правит, ее несет течение, которое она помогла создать, но которое теперь уже в 1000 раз сильнее ее». Пять месяцев назад в послании, переданном лейбористам, совершенно определенно говорилось, что именно правящая партия, подавляя инициативу масс и прибегая к командно-бюрократическим методам управления, мешает развитию революции, строительству снизу.

Описана ситуация хаоса, в котором должны были бы возникать признаки самоорганизации. Веривший совсем еще недавно в неизбежность победы местных творческих сил, теперь он убежден в том, что время упущено, остановить стихийное развитие событий оказалось невозможным, и «роковым образом придет реакция». Ее приход абсолютно неизбежен. «Точно так же, как неизбежно углубление поверхности воды позади каждой волны…» Кропоткин предсказал наступивший вслед за этим длительный период тоталитаризма — «самодержавия в худшем его виде». Возможность выхода из грядущей беспросветности он видел в объединении свободных людей — единомышленников, этически близких, которые осознают свою цель в бескорыстном расточении энергии для освобождения других от подчинения насилию. И это не политическая задача, предполагающая захват власти, а нравственная. По сути, речь идет о возвращении к организациям типа кружка «чайковцев», которые последователи Кропоткина А. Карелин и А. Солонович сравнивали с рыцарскими орденами Средневековья, с сообществом тамплиеров, выступивших против папской власти 600 лет назад, с которыми жестоко расправился французский король Филипп Красивый в 1313 году.

21 декабря 1920 года Кропоткин отправил письмо старому другу Вере Николаевне Фигнер, интересовавшейся, сможет ли он приехать в Москву, чтобы прочитать лекцию. «Насчет моего приезда, — пишет Петр Алексеевич, — должен сказать, что здоровье мое за последнее время так ненадежно, что и думать не могу о поездке. Сердце беспрестанно мучает, и притом, должно быть, еще малярия через день. В придачу случились еще невралгии — жестокие, каких я не помню с Женевы, больше сорока лет тому назад… Ну а лекцию — подавно не прочесть! Недавно я говорил на юбилее Дмитровского союза кооператоров. Еле договорил минут 20, с отчаянной болью в сердце…» [90]

Его душа страдала от того, что происходило вокруг: шло повсеместное наступление государственности, однопартийной власти, бюрократии, единомыслия. На собрании кооператоров, где Кропоткин выступил с речью, которая окажется его последним публичным выступлением, «вышел большевик и спокойно сказал, что это, мол, похороны союза…». Свободно сложившийся союз решено было превратить в бюрократическую организацию, в одну из канцелярий губернского продкомитета. Говоря об этом с горечью, Петр Алексеевич вспоминает: «Начиная с 1-го Интернационала (с 1872 г.), мы постоянно боролись против правила социал-демократов: раз не наше — пусть лучше не существует! Таков неизбежный лозунг государственной революции». И вот дошло дело до кооператоров. А ведь совсем недавно он доказывал Ленину, насколько важно сохранить эту форму народного творчества. И тот вроде бы соглашался, но назвал это все мелочами, пустяками, переключившись на свою главную тему — беспощадной классовой борьбы.

Вспомнился Петру Алексеевичу человек из далекого прошлого — Сергей Нечаев, иезуитскому «Катехизису» которого пытался противопоставить свою ненасильственную программу кружок «чайковцев». Может быть, потому-то и прижилось название кружка, что оно по звучанию как бы противостояло «нечаевцам», отрицателям нравственности. Всю жизнь разрабатывал Кропоткин нравственные основы анархизма, а теперь завершает «Этику» — анархическую, а значит, общечеловеческую, реалистическую, гуманистическую этику взаимопомощи и солидарности… Но какова будет ее судьба? Ведь Ленин говорил ему: «Только такая борьба увенчается успехом. Все остальные способы, в том числе и анархические, сданы историей в архив, и они никому не нужны, никуда не годятся, никого не привлекают, только разлагают тех, кто так или иначе завлекается на этот старый, избитый путь…» В тот же день им написано последнее письмо Ленину, в котором поднимается вопрос о практикуемом ЧК захвате заложников с последующим их расстрелом. Оно было доставлено в Кремль, но никакого ответа снова не последовало.

Завершался двадцатый год…

В конце декабря Петр Алексеевич написал открытое письмо VIII Всероссийскому съезду Советов в связи с тем, что дело шло к закрытию всех кооперативных издательств. Обращаясь к высшему органу советской власти, Кропоткин считал, что нельзя допустить полной централизации печати в Российской советской республике:

«Не найдет ли Президиум возможным предложить на обсуждение Съезда вопрос чрезвычайной важности для России — вопрос о предполагаемом закрытии всех вольных кооперативных и товарищеских издательств…» Перечислив, что кооперативные издательства успели сделать для народа, он подчеркнул их преимущества: «И что всего важнее, в этих издательствах, где сами писатели становились издателями своих трудов, создавалось единство между процессом творчества и производством книги, которого отсутствие так вредно отзывается на большинстве капиталистических издательств и тем более отзовется на издательствах государственных…» И дальше: «Недаром человечество целую тысячу лет боролось за свободу путем невероятных жертв. Убить эту свободу и отдать громадную, вольную культурную работу в распоряжение государственных канцелярий значило бы заставить вас, представителей рабоче-крестьянской России, быть слепыми орудиями мрачного прошлого и связать высокие стремления социализма с прошлым насилием и торжеством обскурантизма — властью тьмы…» [91]

Отрицание управляющей функции государства естественным образом заставляет анархическое сознание, противостоящее государственническому, особое внимание обратить на этику тех самых горизонтально складывающихся взаимоотношений людей, на основе которых формируется общество, освобожденное от насилия и принуждения.

Михаил Бакунин к концу жизни мечтал написать «Этику», но умер, не успев этого сделать. По существу, и Кропоткин не завершил работу, начав ее с подробного изложения истории этических взглядов, их развития с древнейших времен.

О взаимоотношениях людей между собой любой мыслящий человек думает всю жизнь. И когда жизнь завершается, возникает потребность подвести итог этим размышлениям, выделить наиболее важное, самое существенное в этой жизни. На долю Кропоткина выпало воочию увидеть смену этических представлений в результате революции. Возник хаос, из которого должен был бы родиться новый порядок, новый строй жизни, основанный на этике взаимопомощи и солидарности. Но произошла подмена понятий, глубокий обман, вместе с которым под знаменем революции вернулась этика господства и подчинения, принуждения и насилия.