— Добрый день, Олег! Я к тебе с несколько необычным вопросом. У меня сидит Тима Чижов…

— Тот самый, с Черного моря? — перебила трубка.

— Он самый. Парень хочет стать судостроителем.

— В чем вопрос, давай его к нам…

— Погоди, не торопись. Тимофей хочет получить главную судостроительную профессию. Вот теперь скажи нам, что это за специальность?

Я посмотрел на Тиму. Он сидел напрягшись, жадно ловя каждое слово. Но трубка молчала.

— Знаешь, — ответил наконец Олег, — вопрос трудный.

— Знаю, что трудный, но человек приехал к нам издалека, хочет получить дельный ответ. Между прочим, у него отличный аттестат.

— Ну ладно, — вздохнул мастер, — сделаем вот что. Приезжайте завтра с утра ко мне на завод. Достану вам пропуска и возьму отгул на целый день. Буду вашим гидом.

— Спасибо, Олег!

— Не стоит. До встречи!

Я повесил трубку. Тима сиял от радости. Он весь был во власти нетерпеливого ожидания. Часы, отделявшие нас от завтрашнего утра, казались ему бесконечно долгими. Однако встреча с заводом произошла гораздо раньше, чем можно было ожидать, и самым неожиданным образом.

Вечером мы пошли в кино. Шел документальный фильм с названием мало что нам говорившим. Как же мы были удивлены, когда на экране возник образ нашего завода! Вернее, корабля-завода! Да-да, именно корабля-завода! Их невозможно было представить друг без друга. Стальная махина лежала на стапеле, топорщилась рыжим некрашеным металлом. Но это была только одна часть. Другая, и возможно большая, лежала на верстаках слесарей, вращалась в токарных станках, тряслась в кузовах грузовых заводских автомобилей. Неведомый нам кинооператор вел камеру вдоль цеховых пролетов, иногда на минуту задерживался и показывал крупным планом судовую деталь, о назначении которой можно было только догадываться. Тысячи таких деталей, подобно стальным ручейкам, тянулись из цехов к стапелю, впадали в него, как в талое весеннее озеро, и оно разливалось вглубь и вширь, выписывая крутые изгибы бортов и зияющие провалы трюмов, корму, полубак, рубки…

Строящееся судно было цехом среди цехов. Длинное — с футбольное поле, широкое, как дом, оно еще несло в себе следы незавершенности: трюмы без люков, мачты без макушек, корма без винтов — все как в забывчивом детском рисунке — нереальное, почти уродливое. Но упорный труд корабелов гнал и гнал стальные ручьи к стапелю, и судно из «гадкого утенка» у нас на глазах превращалось в великолепного морского орла. Теперь один лишь шаг отделял его от стихии, для которой он был создан. Спуск! Вздыбив водяные валы, под гром оркестра и дружное «ура» корабелов судно сходит со стапеля.

Суда… Как изменились они на глазах лишь одного поколения. Трепещущие блеклые кадры кинохроники 20-х годов с дергающимися фигурками людей заставили нас с Тимой забыть об окружающем. Да и можно ли было смотреть безразлично на подвиг советского ледокола «Красин», спасающего экспедицию Нобиле! Сам ледокол — неуклюжий и угловатый, маленький черный лилипут среди враждебных льдов, — казалось, нуждался в помощи. Его скромные размеры, характерные для того времени дымовые трубы, надстройки, очертания корпуса не производили впечатления мощи и несокрушимости, напротив, казались уязвимыми и ненадежными.

Изображение на экране становится четче и яснее. Оно и понятно. Эти кадры снимались значительно позже предыдущих — в 30-е — 40-е годы. С судов исчезли многочисленные дымящие трубы — значит, вместо паровой машины, пожирающей горы угля, на них стали устанавливаться двигатели внутреннего сгорания, и пароход стал именоваться теплоходом. Изменились и их формы — стали лаконичнее, стремительнее, увеличились скорость и грузоподъемность.

А вот построенные в послевоенные годы научно-исследовательские суда «Космонавт Юрий Гагарин» и «Космонавт Владимир Комаров». Огромные чашеобразные сооружения на их палубах, сеть антенн, связанных с сотнями приборов, создают неповторимый облик этих «космических» судов. Даже человеку, далекому от судостроения, достаточно одного взгляда на них, чтобы понять, как далеко ушло искусство корабелов, как расширились возможности отрасли.

И наконец, кадры хроники воссоздают перед нами самые волнующие моменты из истории советского флота — атомоход «Арктика», проламывая льды, выходит на Северный полюс планеты. Огромный величественный ледокол замирает во льдах. Радостные, возбужденные члены команды выскакивают на лед. Давно ли экспедиция Нобиле стремилась к полюсу на дирижабле — и вот советский ледокол впервые в мире сумел проложить свой путь в эту труднодоступную точку земного шара! Как же отличается ледокол «Красин» — спасатель экспедиции Нобиле — от «Арктики», какой огромный путь проделало наше судостроение! С этой мыслью мы с Тимой выходили из зрительного зала.

Сеанс окончен, но образ корабля-завода еще долго стоит перед глазами. Я понимаю, что фильм не ответил и на сотую долю вопросов Тимы, даже наоборот — разжег его любопытство, сделал ожидание утра томительнее. Но это и хорошо. Тем лучше он воспримет все, что его ожидает завтра.

На другой день мы были на заводе. Он поразил нас своим размахом. Это был город в городе. Бесконечные здания и постройки образовывали проспекты и улицы, только в огромных окнах вместо цветов и занавесок мелькали тени вращающихся валов, вспыхивали сполохи электросварки, а вместо вереницы прохожих по пустынным проездам время от времени торопливо пробегала электрическая тележка — кар. Где же тысячи людей, которые только что на наших глазах прошли сюда через заводскую проходную? Чем они заняты, что находят они в своем труде для ума, для души, для сердца? Весь завод со своими сложнейшими механизмами и множеством интереснейших профессий лежал перед нами как увлекательная книга, которую предстояло прочитать…