— Йяа! О-ха-ха-ха! Йяа! — истошно хохотал он, перекрывая грохот грома, прыгая на одной ноге и потрясая над головой тонкими можжевеловыми подпорками.

Ручей уже вышел из берегов, хлынул в низину, вода стала заливать лес и подниматься по склону, со всех сторон окружив мыс мутными беспорядочными потоками. Вода вскидывалась, вздымалась пенными горбами, выворачивая деревья и опрокидывая их корявыми разлапистыми корневищами вверх. Под самым обрывом всплыл, озарился вспышкой молнии и тут же исчез в водовороте темный утопленник-медведь с распахнутой пастью и широко раскинутыми лапами.

Женщины и дети перебрались на плот и забились под меховой шатер, окружив себя всем собранным скарбом. Тут же по обе стороны центрального шеста положили раненого Кьонда и до полусмерти замученного вяга. Широкий кожаный ремень, перехватывавший его подбородок, размок и сполз на бороду; пленник вытолкнул языком травяную затычку, но лежал смирно и лишь время от времени что-то глухо и неразборчиво бормотал в густые рыжие усы.

Дильс и Свегг крепили на корме рулевое весло — толстую рябиновую рогулину с длинным сосновым хлыстом в развилке.

Эрних, весь облепленный насквозь промокшей мантией, творил над двумя убитыми в схватке погребальный обряд: мерно бил в сырое липкое брюхо барабана; жрицы возлагали на грудь покойникам отрубленные кисти вягов, привязывали к их поясам дротики и стрелы, клали им под языки плоские камешки со знаком Ворона, разомкнув костяными ножами намертво стиснутые челюсти. Глубоких могил рыть не стали; жрицы ногтями содрали несколько длинных широких полос напитанного дождем дерна, ладонями и мисками вычерпали из образовавшихся канавок жидкую глину, уложили покойников, положили им в головах черепки с несколькими размокшими мясными крошками и завалили тела камнями. Убитого молнией мальчика похоронили рядом, дав ему в руки черную щепку от соснового ствола и углем начертав на груди знак Хьоргса — двойной зигзаг, разрубающий плавные очертания тучи.

Едва они успели с этим покончить, как край обрыва рухнул, едва не утащив за собой беснующегося среди вспышек молний Гильда. Янгор бросился к старику, перехватил его поперек туловища, уволок на плот, занес под навес и решительно усадил на бревна, пригрозив связать, если он посмеет еще раз выскочить на обрыв.

— И не посмотрю, что ты колдун! — крикнул он напоследок, выбираясь из-под шатра за камнем для погребения.

Потоки ливня потушили горящую посреди лагеря сосну, напоив мокрый воздух едким запахом гари. Дильс и Свегг ремнями закрепили в развилке сосновый хлыст, отыскали среди собранного на плоту скарба три старые ловчие сети и теперь скручивали их в крепкий короткий канат. Когда он был готов, Свегг взял один конец, вставил его в трещину на стволе сгоревшей сосны и плотно заклинил подобранной на месте очага головней. Другой конец каната взял Дильс; он намотал его на запястье и устроился на углу плота, упершись в крайние бревна широко расставленными ногами.

Дождь продолжал хлестать с ровной неослабевающей силой. Вода, поднявшись по склону, смыла трупы вягов с отрубленными кистями. Вспышки молний уже не сливались в сплошной поток белого света, но перемежались с густой черной тьмой, наполненной струистым шелестом и клокотанием подступающей воды. Сейчас уже все люди племени собрались под шатром и сидели на бревнах, плотно прижавшись друг к другу голыми дрожащими телами. Только Дильс и Свегг все еще возились на корме, на ощупь проверяя крепление рулевого весла. Канат намотали на торчащий сук, чтобы обрубить его, когда вода поднимет плот достаточно высоко, чтобы при срыве его не разнесло о камни и пни на склоне.

Вода подбиралась все ближе, ближе, вот она уже заплескалась под бревнами и вдруг подняла один угол плота и стала разворачивать его, скрежеща по земле корнями и обрубками сучьев. Яркая долгая вспышка молнии разодрала черный покров ночи, озарив торчащий из беснующихся волн островок и плот, привязанный к обугленному стволу тонкой ниточкой каната. Канат натянулся, плот накренило.

— Руби, пока светло! — заорал Свегг.

Дильс взмахнул топором и уже во тьме хрястнул в то место, где канат плотно прилегал к крайнему бревну. Раскатисто громыхнул гром, плот слегка тряхнуло, затем он выровнялся и поплыл, подпрыгивая на мелкой беспорядочной волне.

Плыли долго, согреваясь теплом, которое шло от большого горшка с горящими углями. Жрицы выгребли их из очага, когда начался дождь, и теперь поддерживали тлеющий жар кусочками гриба тртува, распространявшего под пологом едкий сытный дух обжитой стоянки.

Свегг стоял на носу плота и, вглядываясь в мутную, исполосованную дождевыми струями тьму, бросал Дильсу на корму короткие отрывистые команды. Дильс животом наваливался на смолистый комель хлыста и тяжело ворочал его за кормой, стуча порой по невидимым в темноте древесным стволам и задевая ветви затопленных, но не вывороченных из земли деревьев. Женщины размачивали в воде кусочки сухого мяса и рыбы и в темноте передавали их Эрниху. Тот негромко выкрикивал имена и лишь услышав в ответ приглушенное «куа-ра!», отгонявшее злых духов от владельца имени, опускал размокший кусочек в протянутую ладонь. Последним, после жриц, женщин и детей, накормили пленника. Янгор было потребовал, чтобы он прежде назвал свое имя, но тот лишь проскрежетал зубами в ответ и разжал челюсти лишь тогда, когда рыбий хвост поднесли к его носу.

Дождь стал стихать, как бы уступая налетающему со всех сторон резкому порывистому ветру, срывавшему с кольев тяжелый, напитанный водой меховой полог. Ветер стал раскачивать плот, вырывая из волн длинное рулевое бревно и мотая Свегга по скрипящей залитой корме.

— Снимайте полог! — крикнул Дильс. — А то нас опрокинет!

Шкуру быстро сорвали с шестов, свернули и сгрудились посреди плота, прикрывая от порывов ветра детей и раненых. Кьонд уже пришел в себя, открыл глаза и, увидев при слабом утреннем свете, что рядом с ним лежит рыжая косматая голова вяга, чуть не вцепился зубами в его ухо.