Шрифт:
Осознав это — что ему напоминает эта здешняя манера разговора, её темп, ответы вопросом на вопрос… Лев даже вспомнил анекдот времени «Москва — Пекин»: «Мама, я здесь познакомилась с пинг-понгом». — «Доченька, ничего, что он китаец, главное, чтобы человек был хороший».
«Как-то веет от этого анекдота здоровьем, да… В более позднезастойное время „хороший человек“ уже был только в ироническом смысле, — подумал Лев, — ну да, два кирпича, лежащие на крыше, один другому говорит: „Главное, чтобы человек был хороший“».
«Хотя кто знает, может быть, та дочка и мамаша и были что те два кирпича… — думал Ширин, глядя на кирпичный Лондон, — мама, я сделаю это тонко…»
Пинг-понг, да, вопрос на вопрос, вопрос не вопрос, многие рассказывали — и рисовали ему в ответ в воздухе руками моментальные скетчи… И всё это ему ещё что-то напоминало, но он не сразу смог осознать, что именно, какой-то светлый образ мелькал, как и белый шарик… но он не напрягал память, а получал удовольствие — неожиданное и тем более приятное, от всех этих модуляций языка, совсем не похожего на тот, к которому было привычно его ухо, слышащее в Мюнхене едва ли не ежедневно в метро громкий — как будто говорящий стоит рядом с тобой, хотя он вон там, в самом конце вагона…
В общем, этот американский, другой английский, этот very penetrating — voice [42] .
Плюс каламбуры, без которых не обошёлся, кажется, ни один отвечавший ему прохожий, разве что не целые анекдоты… и вдруг он понял, что напоминает ему этот город: Одессу, ну конечно. «Вот же она, ты же по ней идёшь!»
«Но тут ещё и ситуативно, — подумал он, — ведь туда я тоже попал на два дня… или нет, там было ещё меньше, и тоже за книгами… хотя здесь — вообще чёрт его знает, за чем… её… меня… она меня послала… может быть, просто подальше… но там было — за книгами, да… и дело даже не в этом: дело в ответах прохожих, в этой моментальности их реакций… в стопроцентных попаданиях в точку — yes! this is the point… при этом в Одессе меня удивило то, что я в точности так её себе и представлял… А в Лондоне — то, что я никак не ожидал найти здесь тот же самый meshugaas [43] … что и в Одессе… Возможно, это компенсация за то, что Одессы было так мало?.. Сколько там было той Одессы…»
42
Пронзительный голос (англ.).
43
Мишигаз — то есть безумие, сумасшествие (идиш).
Ширин пробыл в городе-герое одну ночь без дня… Вечером приехали и уехали рано утром, всю ночь бродили по пустому городу — тогда ведь там не было ночной жизни, советский город спал спокойно, так что и не так уже чтобы сильно общались с одесситами… но даже того, что было — с водителем такси, с последними ночными прохожими, — хватило, чтобы изумиться… Он-то думал, что её таковой уже нет, что она такая теперь только в книгах… Но книги лежали в камере хранения, были наглухо заперты железные дверцы с шифром, а он с Озерским-младшим, записав коды ячеек на бумажку, как два вылетевших из книги призрака, гуляли на свободе с оттопыренными карманами… Может быть, впоследствии её и не стало, этой «мамы», он это не исключал, но тогда — в восемьдесят восьмом, что ли, году, это оказалась самая что ни на есть Одесса-Одесса…
Он тогда ещё работал в институте, зарплаты катастрофически не хватало, тем не менее каким-то — непостижимым теперь уже образом — Ширин выкраивал из этой самой зарплаты деньги на покупку очередной книги, «без которой нельзя жить», — с чем Лиля была в принципе не согласна, но как-то всё это она терпела… И однажды Миша Озерский, у которого Ширин приобретал очередное сокровище, спросил его, не хочет ли он смотаться в Кишинёв, где прорва худлита, совершенно свободно они там продаются, книги, можно покупать хоть чемоданами, — что Озерский и предлагает ему сделать вместе с его, Озерского, двоюродным братом, в четыре руки привезти из Кишинёва четыре чемодана, набитые томами Цветаевой, Гумилёва… для расширения его — Озерского — книготорговли. «Чем плохо? — сказал Озерский. — Когда вы ещё побываете в Кишинёве, — плюс к расходам — по полторы сотни на брата… Ну, то есть и тебе, и брату — по полторы», — рассмеялся он, и Ширин, поначалу возмутившийся даже самим вопросом… неожиданно для себя согласился. Взял отгулы и поехали с Мариком на поезде в Кишинёв, где они очень быстро набили чемоданы так, что больше им было уже просто не увезти — в четыре руки… Следом ведь не шли… четыре великана, двадцать четыре НЕ несли чемодана… А денег осталось ещё очень много, Озерский как-то не рассчитал, и больше половины они не смогли потратить, и вот это ощущение — туго набитые, смехотворно выпирающие в стороны карманы брюк, набитые пачками бумажек, тогда ещё с Лениным, штабеля книг, лежащие в автоматических камерах хранения… Как будто это был их передвижной книжный шкаф, поставленный на попа, на вокзале… И вот эти дворы, пахнущие какими-то тонкими специями, во всяком случае, так Ширину запомнилась легендарная улица, которую гладили их тени и руки, — он щупал дома, стены, прикасался к их шероховатостям… Ну да, по дороге в Москву они вдруг вспомнили, что оба никогда не были в Одессе, и решили сделать небольшой «крюк», на цене билетов не очень-то это и сказалось, мелочь, Озерский-старший не стал даже вычитать это из их «четырнадцатой зарплаты»… И так они гуляли всю ночь с выпученными карманами, вбирая в себя ночной город, на ощупь пробираясь к порту, где и застал их рассвет. Было клёво увидеть море посреди зимы, там ещё был снег и синяя ледяная корка, а за ней уже зеленел прибой… И они видели оттуда, снизу, как девушка обняла Дюка и поцеловала, кажется, в губы, а потом стремглав сбежала Потёмкинской лестницей, растворилась в утренних сумерках.
И без малого через тридцать лет Лев сидел на скамейке, на станции метро «Мэрилебон», не совсем уверенный, что это ему тогда не приснилось, — сон на ходу, бывает, переносной сон, на ногах… И ведь такое посещение города — на одну ночь — разве само по себе не сновидение… «И в этом смысле весь этот Лондон…»
Особенно Ширин это явственно почувствовал, когда он понял, что почувствовал… Тот, другой.
Может быть, это был его двойник, всё могло быть… Но даже если это в самом деле был двойник, Ширин это наверняка знать не мог, потому что в анфас этого человека он так никогда и не видел, весь разговор происходил вполоборота.
И человек не сказал ему в ответ: «Сэр, мне кажется, что мы с вами находимся во сне», — но для того чтобы такое услышать, особых телепатических способностей уже как бы и не нужно было…
«Простите», — сказал Ширин и тихонько коснулся плеча незнакомца.
Да, он принял такое решение: сказать человеку, что у того на спине висит железный крюк.
Это напоминало ему какой-то старый английский анекдот… «Сэр, вам не кажется, что в этом фонтане водится форель…»
Но он выбросил все английские анекдоты из головы — это удалось…
Наверно, потому, что краем глаза увидел, что он читает…
Для этого не надо было «заглядывать через плечо»: фолиант, который незнакомец достал из сумки, раскрыл и держал в руках, был большой, массивный, на глазок Ширин дал ему не меньше трехсот лет…
Это же подтверждали бумага и шрифт, а что касается содержания, тут Лев остановился, погружаться не стал, заметив только первые слова: «Во время моей первой поездки в Сент-Эндрю…».
Потому что текст был на немецком, Ширин на мгновение усомнился, что он перелетел в Лондон наяву, перевёл взгляд с готического шрифта на окружающее пространство…