Мне пришлось прерваться, потому что в дверь постучали, и в комнату с очень хитрым видом прокрались Мазу и Элли.

— Вы что? Представляете, что будет, если вас тут застанут? — шепотом воскликнула я.

— Подумаешь! — сказала Элли. — Посмотри, госпожа, какую славную сорочку я тебе принесла на завтра. Глянь, не красота ли?

— Фу! — фыркнул Мазу. — Это вовсе не сорочка! Это — ночная рубашка! Ну что за простушка эта Элли, не правда ли, миледи?

И Мазу нарочито погрозил Элли пальцем.

— Немедленно прекратите называть меня «госпожа» и «миледи»! — возмутилась я.

В ответ Элли показала мне язык.

— Ладно, давай уж посмотрю, — сказала я примирительно.

Рубашка и вправду была прелестная: льняная, с черной вышивкой по белому фону. Я догадалась, что именно над ней миссис Чемперноун и королева трудились всю осень, и улыбнулась — я была очень тронута.

Ее Величество так беспокоилась о завтрашнем бале Святого Валентина, словно я была ее собственной дочерью!

— Мы ее только что отгладили. А посмотри, какие кружавчики! Это я сама сделала, — сказала Элли.

Потом она аккуратно, как настоящая прачка, сложила рубашку и убрала ее в мой бельевой сундук.

Мазу подошел и уселся на мою кровать. В руках у него был маленький алебастровый горшочек.

— Взгляни, это тени для век, — сказал он, открывая горшочек. — Намажешь немножко вокруг глаз, совсем чуть-чуть, и они станут красивыми и сияющими.

— Я не люблю краситься, — сказала я и отстранила его руку.

Мазу рассмеялся.

— Это же не белила и не киноварь, просто твои глаза будут казаться больше.

— Мазу, дорогой Мазу, скажи лучше, что там придумала королева? — взмолилась я. — Она мне ни словом не обмолвилась!

Он прижал палец к губам и подмигнул.

— Мистер Соммерс лично приказал ни в коем случае тебе не говорить, и еще так строго на меня посмотрел… — прошептал он.

Я вздохнула. Мазу прав, он не может ослушаться руководителя труппы.

Потом он с Элли станцевал коротенький смешной танец, одновременно жонглируя дюжиной леди-Сариных баночек с гримом и притирками для лица.

Вернув баночки на место, ребята выскользнули в коридор, где моментально приняли серьезный и благовоспитанный вид. Я даже рассмеялась!

Ужасно, что не удалось узнать, что придумала королева, хотя она никогда не была со мной жестока, как порой с другими придворными…

О Боже, только бы мне не пришлось танцевать! Или петь!

А теперь пора спать.

Февраль,

Четырнадцатый день,

год от Рождества Христова

1569

Вообще-то сейчас писать нельзя. Мы в королевской часовне, и уже часа четыре, не меньше, придворный капеллан читает проповедь. Ну, может, и не четыре, но я уверена, что время уже обеденное! Я притворяюсь, что записываю слова службы (ха — ха!).

Утром, во время торжественного шествия в церковь, мы проходили мимо Большого зала. Казалось, там собралась вся прислуга: кто-то развешивал шелковые алые полотнища, кто-то носился туда и обратно с лестницами, кто-то прикреплял сердечки из мишуры.

При виде этой суеты, не знаю, разволновалась я или испугалась, но сердце мое забилось чаще.

Ее Величество тоже не слушает проповедь, а читает какие-то бумаги и тихонько фыркает. Она всегда берет с собой в церковь красные кожаные ящички с документами. Как она мне говорила, посещать службу, конечно, необходимо, но Бог, видя, сколько у нее забот с этими идиотами из Тайного Совета, простит ей, если она будет проводить это время с пользой. Не сомневаюсь, что она нрава.

Пожалуй, пора остановиться. Запели мальчики-хористы, так красиво, точно птички. Надо убрать чернила, служба вот-вот закончится.

Сижу у окна с дневником и чернильницей, хотя не должна этого делать НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! Я уже в торжественном наряде из розового бархата, и если я капну на него чернилами…

Мне страшно, сердце колотится, а руки холодные, словно слизни, и надо хоть чем-то заняться… Больше всего я беспокоюсь о белых рукавах — на них любое пятнышко будет заметно. Можно, конечно, попросить Фрэн отшнуровать эти и пришнуровать другие, но неизвестно, какая из моих пар подойдет.