— О чем ты хотел поговорить? — спросил я.

— А ты как думаешь? — сказал он.

— Слушай, я уже несколько лет, как потерял Марко из виду, — тут же выпалил я. — Написал ему как-то, а он так и не ответил. Не знаю даже, где он сейчас.

— Зато я знаю, — сказал Сеттимио. — В Лондоне он, вот где.

— И что? Я-то тут при чем?

Крашеная блондинка принесла нам два бокала мартини, положив туда по оливке без косточки: жестом телеведущей подала мне один бокал, чмокнула Сеттимио в лоб, подавая ему второй, и пошла к своим друзьям на нос плавающего утюга.

Сеттимио отхлебнул из бокала жадными губами — зрелище не из приятных.

— Сам знаешь, только ты и умеешь говорить с Марко.

— Уже нет, — ответил я, раскаиваясь, что согласился подняться на борт этого плавающего утюга, и огорчаясь, что мне все же интересно, к чему он клонит.

— Послушай, Ливио, — сказал Сеттимио. — Ты давно засел на этом чертовом острове?

— Не знаю, — ответил я. — Я не считаю дни по календарю. И часов у меня нет.

Сеттимио быстро взглянул на свои золотые часы: сплошные кнопки, индикаторы, мини-циферблаты.

— Хорошо, но газеты ты читаешь? — спросил он.

— Нет. — Я смотрел, как эти трое на носу плавучего утюга тискаются и смеются.

— Но ты хоть временами живешь нормальной жизнью, а? — сказал Сеттимио, мгновенно вернувшимся к нему писклявым голоском. — Где есть кино, телевизор и все такое?

— Редко, — сказал я. — В Милан я езжу только на Рождество, навестить маму и бабушку, но сразу же сбегаю назад.

Сеттимио снял солнцезащитные очки и автоматически проглотил свой мартини.

— Ладно, но ты хотя бы слышал о третьем фильме Марко?

— Нет, — сказал я, а сам поразился, что Марко успел снять третий фильм, а я об этом ничего не знаю: вся моя любознательность, энергия, мысли словно куда-то делись в замкнутом пространстве острова.

— И что за фильм? — спросил я.

— Фильм имел успех, — сказал Сеттимио. — Еще больший, чем второй фильм, который тоже имел успех. Шикарные кассовые сборы во Франции и в Италии, полмира его уже закупило. Еще бы — такой фильм пойди найди.

— Такой — это какой? — переспросил я у него. — О чем фильм-то?

— Ну, типичный фильм Марко, что тебе объяснять, — сказал он, явно не желая тратить время на пересказ сюжета. — Лучше, чем первые два: в нем действия больше. Сценарий писал самый лучший французский сценарист, тебе такое имя, как Жан-Луп Калиссон, что-то говорит? Твой покорный слуга предложил, для разнообразия, и обошлось все это, мать вашу, недешево!

— А Марко? — спросил я.

— Что — Марко? Фильм пошел на ура и все такое, собрал три миллиарда с половиной в одной только Италии, телевидение покупает эсклюзивные права, а что делает господин Марко Траверси? Он разочарован, видите ли. У него кризис. Чтобы жизнь медом не казалась.

— Что за кризис? — спросил я, чувствуя, что меня подташнивает от его манеры говорить и от легкой качки.

— Какой-то, мать вашу, кризис, откуда я знаю, — ответил Сеттимио. — Как раз в то утро, когда нам обоим должны были вручить по кубку в Киноакадемии в Риме, за режиссуру и за продюсерскую работу, пришла телеграмма, что он куда-то там уезжает, а я, типа, могу забрать себе его кубок, потому что ему на него плевать, к фильму приз не имеет никакого отношения, он и слышать обо всем таком не хочет. Теперь понятно?

— А сейчас он в Лондоне? — спросил я.

— Ага, — сказал Сеттимио, кивая головой. — Я звоню ему, а он швыряет трубку, как только слышит мой голос. В прошлом месяце я просидел в Лондоне целую неделю — так он мне слова сказать не дал. Мать вашу, да я часами стоял у его дома, как попрошайка, а он как выйдет и увидит меня, так сразу припустит в сторону — и поминай как звали. И целыми днями где-то болтался, просто скрывался от меня. Будто я чумной. Будто я ему что-то плохое сделал, а не помог снять три фильма, которые пошли один лучше другого. Да если бы не ваш покорный слуга, то еще неизвестно, что бы он сейчас делал, этот великий синьор Траверси, с его безумными идеями и принципами.

Крашеная блондинка по имени Джузи подошла шаркающими шагами к кокпиту, оценивающе поглядывая на свою грудь, живот, движения бедер.

— Слушай, Альдо подыхает с голоду, — сказала она Сеттимио, уставившись на него и на меня по-детски наивным, небрежным взглядом; волосы у нее были высветлены почти до цвета соломы.

— Вы что, пять минут подождать не можете? — сказал Сеттимио. — У меня серьезный разговор. Мы затем сюда и приплыли.

Джузи с готовностью кивнула головой, словно ей было все равно, сходила в каюту за пачкой жевательной резинки и новыми баночками солнцезащитного крема и пошла обратно на нос плавучего утюга, еще тщательнее виляя бедрами.