— Но ты делаешь его с ними, — Мизия становилась все настойчивее. — Сеттимио все время клянчит, чтобы ты добавил побольше пейзажа, если можно, и вставил пару сцен с обнаженкой, если получится, и изменил немного финал, если не трудно, и сделал сюжет более понятным, если получится.

— Ну и что? Разве я хоть раз позволил собой командовать? Разве я уступил хоть в какой-нибудь мелочи?

— Нет, — сказала Мизия. — Но все уже не так, как в Милане, когда мы снимали фильм с Ливио и остальными. Все совсем иначе.

— Конечно, иначе, — Марко смотрел на меня так, словно хотел перетащить на свою сторону, оказаться в большинстве. — Это настоящий фильм, вот и вся разница. Это уже не любительские штучки.

Мизия выронила вилку.

— В таком случае, наверно, стоило бы снимать только любительские штучки, — сказала она.

— Но почему? — возразил Марко. — По-твоему, получается совсем плохо? Сплошные уступки и обманы?

— Нет, — сказала Мизия. — Но этим может закончиться. Как только ты встанешь на задние лапки перед миром.

— Ну какие задние лапки? — В глазах Марко мелькнуло отчаяние. — Только потому, что мы делаем то, что хотели делать, а нам за это еще и платят? Только потому, что все организовано как надо и на нас работают специалисты, которые знают свое дело?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. — Мизия допила свой стакан.

— Нет, не знаю, — сказал Марко. — А если и знаю, то совершенно не согласен. Получается, что человек должен исчезнуть или покончить с собой, лишь бы не встать на задние лапки перед миром?

— С лучшими обычно так и бывает, — проговорила Мизия, не глядя на него.

— С какими лучшими? — Марко взял со стола бутылку, но не стал себе наливать и поставил обратно.

— С лучшими, — повторила Мизия.

Марко взорвался:

— Что за идиотский взгляд на жизнь! Это же саморазрушение! Дурацкое самоубийство!

Мизия кивнула, но внезапно как будто отключилась: ее взгляд погас, стал чужим и отрешенным, напомнив мне взгляд ее матери.

— Я сейчас, — сказала она, улыбнувшись уголком губ, и вышла из кухни, словно балерина, упавшая с Луны.

Мы с Марко так и остались сидеть перед тарелками, есть уже не хотелось, вина не хотелось тоже, только висели между нами невысказанные вопросы и ответы. Снаружи раздавался равномерный стук, — наверное, птица стучала по дереву в парке; ритмично пыхтела газовая печка; я задел стаканом о край тарелки, и звон резко отозвался в моем правом ухе.

Марко тихо сказал:

— Нелегко с ней, да?

— И никогда не было легко. — Я все думал, сумею ли когда-нибудь преодолеть то чувство неприятия, которое испытывал всякий раз, когда Марко говорил о Мизии.

— Она максималистка, — сказал Марко. — Такая безупречная.Но и разрушительница. И, черт возьми, это в ней прекрасней всего.

Я указал на дверь, в которую вышла Мизия:

— Но она вроде в порядке? — Мы говорили тихо, низкие частоты создавали странный акустический эффект, каждое слово словно растягивалось.

— Ну знаешь, после всего, что было в Цюрихе, вряд ли можно в одночасье стать прежней, как по волшебству.

— Но ей все-таки лучше? — переспросил я, словно не совсем понимая.

— Немного лучше. — Марко отвел глаза.

— У нее еще бывают приступы?

— Бывают резкие перепады настроения, — сказал Марко. — То она вся целиком в том, что мы делаем, а то, через секунду, уже безучастна и безразлична до ужаса. Иногда это довольно утомительно.

— Представляю. — Я вспомнил, как однажды декабрьским вечером видел ее в Милане — непривычно спокойную, рассеянную, вцепившуюся в него, словно утопающая за соломинку. Мне казалось странным, что такой человек, как он, отдает столько сил, чтобы привести ее в порядок: это никак не вязалось с его вечными отчужденностью, безразличием, легкомыслием. — Но фильм ей помогает? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Марко. — Иногда мне кажется, что да. А иногда я боюсь, что он страшно вредит. Дело не только в физической усталости. Если бы только это, все было бы просто. Дело в ней самой, в том, что у нее внутри. В невероятной неустойчивости, неуверенности, которые ей приходилось пересиливать с самого детства. Ты не представляешь, что у нее была за семья.

— Я с ними знаком. — Меня поразило, как глубоко проник Марко в прошлое Мизии, чтобы постараться ее понять: это и удручало, и утешало почти в равной мере.