Шрифт:
Это было целую жизнь назад. Я теперь — совсем другая Лина.
Улица тоже выглядит иначе — какой-то вялой, словно незримая черная дыра обвивает квартал и медленно затягивает его в себя. Даже не дойдя до ворот дома под номером 237, я осознаю, что там никого не будет. Эта уверенность камнем ложится у меня между легкими. Но я продолжаю в оцепенении стоять посреди тротуара, глядя на заброшенный дом (мой дом, мой старый дом, моя маленькая спальня на втором этаже, запах мыла, стирки и томатной пасты), на облезающую краску, на гниющие ступени крыльца, на заколоченные досками окна, на выцветшую красную букву «X», нарисованную спреем на двери, делающую дом проклятым.
Меня словно ударили в живот. Тетя Кэрол всегда так гордилась своим домом. Она постоянно перекрашивала его, чистила водосточные желоба, драила крыльцо.
Потом горе сменяется паникой. Куда они ушли?
Что случилось с Грейс?
В отдалении завывает сирена, словно исполняет погребальную песню. Я внезапно вспоминаю, что нахожусь в чужом, враждебном городе. Он больше не со мной. Мне здесь не рады. Сирена воет во второй раз, потом в третий. Этот сигнал означает, что все три бомбы успешно установлены. Через час они взорвутся, и начнется настоящее светопреставление.
То есть у меня есть всего час, чтобы отыскать своих, а я понятия не имею, с чего начинать.
Сзади хлопает закрывающееся окно. Повернувшись, я успеваю увидеть бледное встревоженное лицо - похоже, это миссис Хендриксон, — исчезающее из виду. Ясно лишь одно: мне нужно двигаться.
Я наклоняю голову и спешу дальше; как только мне попадается узкий переулок между зданиями, я сворачиваю с дороги. Теперь я иду наугад в надежде, что ноги сами принесут меня туда, куда нужно. Грейс. Грейс. Грейс. Я молюсь, чтобы она услышала меня.
Наобум: через Меллен, к другому переулку, черной зияющей дыре, к месту, где тени могут скрыть меня. Грейс, где ты? Мысленно я кричу, кричу так громко, что крик поглощает все остальное — и шум приближающегося автомобиля.
А потом он возникает, словно ниоткуда: мотор гудит и пыхтит, окна отражают свет мне в глаза, слепят меня, тормоза визжат, когда водитель пытается затормозить. Потом становится больно, и я чувствую, что кувыркаюсь, — кажется, я сейчас умру. Небо вращается надо мной. Я вижу улыбающееся лицо Алекса. А потом ощущаю острую боль от удара о твердую мостовую. Из меня вышибает воздух, и я перекатываюсь на спину; мои легкие судорожно трепещут, сражаясь за возможность дышать.
На мгновение, глядя в голубое небо, туго натянутое в вышине между крышами домов, я забываю, где нахожусь. Я плыву, дрейфуя по поверхности голубой воды, и знаю лишь одно: я не умерла. Мое тело по-прежнему принадлежит мне. Я сгибаю руки и шевелю ногами, чтобы убедиться в этом. Каким-то чудом я не ударилась головой.
Хлопают двери. Слышатся выкрики. Я вспоминаю, что мне нужно двигаться. Мне нужно встать. Грейс. Но прежде, чем я успеваю что-либо сделать, меня грубо хватают за руки и вздергивают на ноги. Дальше - словно череда вспышек. Темные костюмы. Пистолеты. Злобные лица.
Очень плохо.
Инстинкты берут верх, и я принимаюсь вырываться и пинаться. Я кусаю удерживающего меня охранника, но он меня не отпускает, а второй охранник делает шаг вперед и бьет меня по лицу. От удара у меня словно что-то взрывается перед глазами. Я вслепую плюю в охранника. Еще один охранник — их тут трое — целится из пистолета мне в голову. Глаза у него черные и холодные, словно из камня высеченные, полные ненависти - исцеленные не ненавидят, но и не любят, а отвращения, как будто я — какая-то особенно мерзкая разновидность насекомого, и я понимаю, что сейчас умру.
«Прости, Алекс. И Джулиан. Прости. Прости, Грейс».
Я закрываю глаза.
— Стойте!
Я открываю глаза.
С заднего сиденья выбирается какая-то девушка.
На ней белое муслиновое платье новобрачной. Ее волосы искусно уложены, а шрам от процедуры подчеркнут макияжем и превращен в маленькую разноцветную звездочку под левым ухом. Она красива. Она похожа на изображения ангелов, какими их рисуют в церкви.
Потом ее взгляд устремляется на меня, и у меня все внутри сжимается. Земля разверзается подо мной. Я не уверена, что смогла бы устоять на ногах.
— Лина, — спокойно произносит девушка. Это скорее констатация факта, чем приветствие.
Я не могу выдавить из себя ни слова. Я не могу произнести ее имени, хотя оно звенит у меня в голове, словно пронзительный крик.
Хана.
— Куда мы едем?
Хана поворачивается ко мне. Это первые слова, с которыми мне удается обратиться к ней. На секунду на ее лице проступает удивление и еще какое-то чувство. Удовольствие? Трудно сказать. У нее изменилось выражение лица, и я больше ничего с него не считываю.