«— Неужели вы не могли заступиться, если вы его хорошо знали?

— Нельзя ведь по личным только впечатлениям! У нас материалы.

— Если были уверены…

— На сто процентов я не был уверен. Как можно на сто процентов быть уверенным, если говорят, что… Я же с ним не настолько уж близкий человек был. Он был моим замом, по работе встречался. Хороший, умный человек. Но вместе с тем я вижу, что он своими личными делами очень занят, с кем-то там путается, чёрт его, с женщинами (согласно «логике» Сталина — Молотова, уже это было подходящей причиной для политического недоверия.— В. Р.)…

— А в чём его обвиняли?

— Я уж сейчас не помню. Он: „Нет, всё это неправильно. Я это решительно отвергаю. И меня здесь мучили. Заставляли. Я ничего не подпишу“.

— А это Сталину доложили?

— Доложили. Нельзя оправдать. „Действуйте, как там у вас положено“,— Сталин сказал. А Сталин хорошо относился к Рудзутаку.

— И расстрелял?

— Расстрелял.

— А может, не было вины?

— Но я за него не мог вполне поручиться, что он честно вёл себя. Дружил с Антиповым, Чубарем (другие заместители Молотова, арестованные позже Рудзутака.— В. Р.)».

Разговор о судьбе Рудзутака Молотов завершил особенно циничным пассажем: «Я считаю его виновным человеком, который проявил огромное упорство и сопротивление. Уже сам факт — не хочет говорить с чекистами. А с кем он хочет говорить, если попал в такое положение?» [1035]

Если спустя полвека Молотов так оценивал поведение своего заместителя по Совнаркому, то легко можно представить, какая глухая стена отчуждения возникла между ним и генералами на очных ставках. Ещё бессмысленней была бы апелляция генералов к Ворошилову, с которым у них сложились давние неприязненные отношения.

Перед судом обвиняемым предложили обратиться с заявлениями на имя Сталина. В заявлении, написанном 9 июня, Якир писал: «Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной честной работе на виду партии, её руководителей — потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства… Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма» [1036] (курсив мой.— В. Р.).

Это письмо было зачитано Жуковым на июньском пленуме ЦК 1957 года, а затем Шелепиным — на XXII съезде КПСС [1037]. Однако оба раза оно было представлено в намеренно усечённом и тем самым фальсифицированном виде. Выделенные выше курсивом слова были опущены. Таким образом, сознательно создавалось впечатление: ни в чём не виновный Якир после предъявления ему лживых обвинений, пыток и издевательств и в предчувствии своей неминуемой казни стремился к одному: убедить Сталина в своей личной преданности.

К знакомству с подобными документами Сталин допускал лишь всё ту же «тройку» из Политбюро, в очередной раз устраивая ей экзамен на верность. Написав на письме Якира слова «Подлец и проститутка», он передал это письмо Ворошилову, сделавшему угодливую приписку: «Совершенно точное определение», под которой подписался и Молотов. Каганович счёл нужным сделать от себя нецензурное добавление: «Мерзавцу, сволочи и б… одна кара — смертная казнь» [1038].

В дни, непосредственно предшествовавшие процессу, Сталин в присутствии Молотова, Кагановича и Ворошилова неоднократно принимал Вышинского и Ежова. Итогом этих встреч стала окончательная подготовка обвинительного заключения, подписанного Вышинским.

В день суда Сталин направил в ЦК республиканских компартий, крайкомы и обкомы телеграмму с предписанием организовать митинги трудящихся, на которых «выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии» [1039].

L

Процесс генералов

В день процесса в газетах было опубликовано сообщение Прокуратуры СССР об окончании следствия над восемью генералами, которые обвинялись в «нарушении военного долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии». В сообщении говорилось об установлении следствием участия обвиняемых, а также Гамарника «в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР». Как легко можно было догадаться, под «одним иностранным государством» имелась в виду Германия. Далее утверждалось, что обвиняемые находились на службе у военной разведки этого государства, систематически доставляли его военным кругам шпионские сведения о состоянии Красной Армии, вели вредительскую работу по ослаблению её мощи, готовили её поражение в войне и, наконец, «имели своей целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов» [1040].

Это сообщение представляло выжимку из обвинительного акта, в котором говорилось, что «центр» военно-троцкистской организации, в который входили обвиняемые, был образован в 1932—1933 годах по прямым указаниям Троцкого и германского генштаба и действовал в тесной связи с «центрами» троцкистов и правых.

В отличие от стенограмм открытых показательных процессов, стенограмма данного процесса правилась и корректировалась работниками НКВД, которые до этого вели следствие. В ходе расследования начала 60-х годов в стенограмме были обнаружены многочисленные случаи искажения показаний. Так, в 1962 году одна из стенографисток процесса, сравнив свою подлинную стенографическую запись с правленой стенограммой, указала на произвольные дополнения, внесённые в показания Фельдмана и в последнее слово Тухачевского. В этих дополнениях говорилось, в частности, о связях с японским генеральным штабом и шпионаже в пользу иностранных государств [1041].