В третий раз он умирал посреди праздничного стола‚ на винегрете‚ огурцах и селедке с луком. Сюда‚ на этот стол‚ его занесла скользкая мостовая и очередное увлечение мотоциклом. Его "ИЖ"‚ поскользнувшись на повороте‚ – а повороты он всегда проходил на скорости‚ иначе зачем мотоцикл и зачем повороты? – высадил с маху обе оконные рамы и вместе со своим седоком рухнул в полуподвал‚ прямо на свадебный стол‚ где в этот самый момент отдавали замуж единственную горячо любимую дочку. Хозяин дома обезумел: дело было зимой‚ хозяин рванулся к топору‚ чтобы зарубить эту гадину‚ этого частного владельца‚ который вместе со своим паршивым мотоциклом нахально развалился на его богатом столе‚ но убивать не было необходимости. Он лежал убитый на остатках колбасы‚ картошки и домашних малосольных огурчиков‚ а рядом‚ как верный конь‚ теплым боком привалился к нему "ИЖ"‚ в моторе что-то постукивало‚ колесо крутилось‚ из выхлопной трубы на дорогих гостей шел отработанный газ.

Его увезли на "Скорой помощи"‚ – мотоцикл хозяин дома оставил под залог‚ – и санитары от хохота вываливались из машины. Врачи не могли его осматривать‚ сестры – перевязывать‚ нянечки – ухаживать: от смеха у них тряслись руки. "Вряд ли выживет"‚ – решил после осмотра главный врач и неожиданно для самого себя глупо захихикал.

При выписке ему сообщили‚ что жив он остался случайно‚ по всем правилам медицины его должно было убить‚ а почему не убило – никто не понимает: рамы были дубовые‚ крепкие‚ старые‚ – теперь таких не делают‚ – да еще на окне стояла железная решетка‚ чтобы в комнату не залезли воры.

Толя Кошелкин в своей короткой жизни умирал неоднократно‚ а в промежутке сколько еще было увлечений‚ которые тоже оканчивались печально‚ но без смертельного исхода. А в перерывах между увлечениями он отсыпается‚ отъедается‚ наливаются щеки‚ нос пухнет картошкой. Тихий‚ благодушный человек. И всё-то ему неохота‚ всё-то ему лень... Сидит‚ мурлычет песенки. "Как за Камой‚ за рекой‚ потерял я свой покой..." – "Толя‚ – позовут‚ – а Толя... Пошли‚ погуляем". – "Меня не любишь‚ – отвечает Толя, глядя ленивым кошачьим глазом‚ – но люблю я. Так берегись..." – "Чего беречься?" – спросит непосвященный. "Любви моей". И опять сидит‚ опять мурлычет. "Возле города Тагил я Марусю полюбил..." Вдруг – клюнуло. И всё. И конец. Щеки вваливаются‚ нос заостряется. Человек встает с места и добровольно идет к своей неминучей гибели.

На тихого Бог нашлет‚ а резвый сам наскочит.

3

– Мужики! – вскакивает Толя. – На тысячу двести пойдем?

Молчат мужики. Не привыкли мужики говорить о деньгах. Им‚ мужикам‚ стыдно. Их так воспитали.

– Пойдем или как?

– Тысяча пятьсот – оно‚ конечно‚ больше‚ – дипломатично сообщает Саша Терновский. – И значительно.

– Значит, не пойдем.

– Куда ты торопишься? – морщится Саша. – Дай нам поколебаться.

– Ты молчи. Ты у нас интеллигент.

– Да‚ – гордо соглашается Саша. – Я у вас интеллигент.

Саша Терновский – интеллигент. У него маленькое‚ от скул к носу заостренное лицо‚ мелкие‚ близко посаженные глаза‚ – когда пьет чай‚ оба глаза в чашку смотрят‚ – смазанные, будто не в фокусе‚ черты лица‚ и никакими ухищрениями он‚ искусный фотограф‚ не может добиться четкости на собственных портретах. Вроде бы‚ всё есть – и нос‚ и рот‚ и глаза‚ но чуть-чуть размыто: так и хочется лишний раз навести на резкость. Саша Терновский не любит свое лицо.

Он с детства увлекается фотографией‚ в кладовке при кухне оборудована у него лаборатория‚ и все ее стены‚ как обоями‚ от пола до потолка сплошь заклеены снимками, один и тот же его портрет‚ не в фокусе‚ размноженный в сотнях экземпляров‚ а поверху‚ бордюром‚ нацарапано тушью‚ с подтеками: "Где вы купили такое лицо?" И посреди одинаково насупленных физиономий – узкий‚ вертикальный снимок Саши Терновского во весь рост‚ на пляже‚ в цветных сатиновых плавках‚ которые пошила мама: детские‚ неразвитые плечи‚ широкий таз‚ тонкие ноги‚ сутулая спина‚ как постоянное напоминание о самом себе‚ чтобы не забывал‚ смирял гордыню‚ философски относился к неудачам в личной жизни.

Саша Терновский пишет мрачные стихи про разбитую жизнь‚ несбыточные надежды‚ могильный тлен и хлад, и читает их всем‚ кто пожелает слушать‚ повергая в недоумение инженерно-технический состав серийно-конструкторского бюро машиностроительного завода. "Как приятно в ночной тиши пить остатки своей души..." Однажды он чуть было не женился на поэтессе – тоненькой девочке с большими глазами‚ которая тоже писала грустные стихи‚ но в последний момент она вышла замуж за спортсмена-десятиборца‚ родила ему ребенка-великана и перестала не только писать стихи‚ но и слушать. Это случилось еще в институте и было первым ударом в его личной жизни‚ а таких ударов по сей день состоялось великое множество и‚ очевидно‚ будут еще‚ несмотря на лабораторию‚ сплошь заклеенную его портретами. А он лежит‚ как камушек, на дороге‚ подходи и бери‚ и если не взяли‚ то по недомыслию‚ потому что он готов полюбить любую женщину‚ которая сделает к нему только один шаг. И за бездетность с него не надо вычитать. Это несправедливо – вычитать с него за бездетность.

Саша Терновский живет вдвоем с мамой‚ по вечерам‚ после ужина‚ дружно забираются с ногами на диван‚ слушают Бетховена на допотопном проигрывателе‚ обмениваются впечатлениями. Его мама – женщина утонченная‚ неизлечимо болезненная – получает пенсию за убитого еще в финскую войну мужа‚ и этой пенсии‚ пока Саша учился‚ им не хватало на самое необходимое‚ но теперь он инженер‚ у инженера – зарплата‚ изредка – премия‚ и на необходимое им уже хватает‚ а на желаемое – нет. Все институтские годы Саша проходил в отцовских сапогах‚ галифе и кителе‚ а под кителем – ковбойка‚ на ковбойке – белый‚ крахмальный‚ пристегиваемый воротничок и полосатый галстук с гигантским узлом. Он был один такой на весь институт; всё время он был окутан иронией‚ как дымовой завесой‚ и под этой завесой сначала учился‚ теперь работает и не выйдет из-под нее‚ наверно‚ никогда. И всё время надо быть начеку‚ чтобы не прорвалась завеса‚ чтобы не сдуло ее в сторону‚ а то прорвется – и ты голый. Детские‚ неразвитые плечи‚ широкий таз‚ тонкие ноги‚ сутулая спина.