Весь как-то преобразившись, громко прищелкнув каблуками, сержант выкатил грудь и с парадной четкостью поднес руку к фуражке.

— Товарищ командир взвода! Разрешите обратиться!

Славка и сам невольно подтянулся.

— Пожалуйста.

Еще раз блеснув безупречной выправкой, сержант отбил несколько шагов и остановился перед ним.

— Разрешите мне отвести взвод в столовую.

— Конечно! — обрадовался Славка и виновато развел руками. — Я что-нибудь не так, да?

— Никак нет! Все правильно, товарищ командир взвода! — отчеканил Кульбеда. — За себя боюсь. Без практики могу потерять навык. Разрешите?

Славка кивнул и, отойдя под деревья, с благодарностью и завистью наблюдал за сержантом.

— Взво-о-од! — с подъемом, весело и зычно скомандовал Кульбеда. — Р-р-равня-а-йсь!

Это длинное, озорное «р-р-р» прокатилось по просеке и заставило всех повернуть голову вправо — туда, где стоял сержант. А он, помедлив секунду, вплотную подошел к Распуте, громко похвалил его:

— Вот это правофланговый! Хоро-ош!.. Спинку только выпрями и плечикам дай р-разворотик! Нечего рост свой и силу прятать! Да такого в десантные войска с руками оторвут!

По лицу Распути трудно было определить, как он воспринял похвалу сержанта, но плечи у него все-таки развернулись, и сам он чуть выпрямился, проворчав:

— То жалостливый, то в десант.

— Р-разговорчики! — одернул его Кульбеда. — Строй — дело святое. Тут уж — ни вопросов, ни перекосов!.. Чей там животик выглядывает?

Вовка Самоварик втянул в себя круглый живот.

— А ножка чья вперед вытанцевала? — задорно, шутливо-требовательно продолжал Кульбеда. — Могу наступить случайно! — Он выставил ребро ладони вперед и бульдозером прошелся от Распути до левого фланга вдоль самого строя, окончательно выравнивая его. — Вот теперь подходяще!.. Ничего, ребята, живы будем — не помрем!.. Взво-о-од!.. Смир-р-рно!

И опять по этой хлесткой, с раскатистым «р-р-р» в середине, бодрящей команде головы мальчишек враз повернулись лицом вперед, замерли и только скошенные на сержанта глаза продолжали двигаться, сопровождая его. Он шел к середине шеренги. Красиво шел, окрыленно, с чувством, с достоинством, будто не мальчишки-сорванцы следили за ним, а военные атташе зарубежных стран.

— Ловко Микропора работает! — произнес Богдан, не боясь, что его могут услышать.

Все поняли, кого и почему Богдан назвал Микропорой — рябое, пористое лицо сержанта вполне соответствовало этому прозвищу.

В строю робко захихикали. Кульбеда сделал еще шаг, остановился, четко повернулся к шеренге и безошибочно нащупал глазами Богдана. У всех мелькнула одна и та же мысль: на этот раз Богдану несдобровать.

— Вольно-о! — скомандовал Кульбеда и спросил у Богдана: — Ты это про меня — Микропора?

— Так точно! — с вызовом, явно бравируя своим бесстрашием, ответил Богдан. — Прикажете в карцер?

Кульбеда обеими ладонями провел по шершавым щекам и вдруг расхохотался, широко разевая белозубый рот.

— Ты ж смотри!.. Ну, в самую точку!.. Микропора и есть! Лучше не придумаешь!

Облегченно и дружелюбно загоготал весь взвод. Этот рябой, неопределенного возраста сержант нравился им все больше и больше. И когда он поднял руку, хохот послушно прекратился. Ребятам хотелось услышать, что он скажет теперь.

— Отвечаю на вопросы. — Кульбеда подошел поближе к Богдану. — На твой сначала. Карцера в нашем лагере нет и не будет, да ты и не заслужил его. Второй вопрос был у Распутина. Я так тебя понял: ты думаешь, в наших десантных войсках живодеры и головорезы собраны?.. Ошибка!.. Разъяснить?

— Не надо, — долетело от Распути.

— Еще вопросы?

Взвод молчал.

— Тогда. Слушай мою команду-у-у!.. Смир-р-рно!..

И сержант с той особой натренированной игривостью, которая не допускает никаких вольностей и одновременно не давит на самолюбие, начал отдавать команду за командой, перестраивая взвод в колонну по четыре. Слушались его охотно. Приказы были обычными, но мальчишки уже не чувствовали в них принуждения.

Колонна, приминая траву, двинулась вверх по просеке. Кульбеда шел справа и, весело отсчитывая шаг, поглядывал на Забудкина. Как обращаться с этим раскаявшимся сектантом?

Отрешенный от общих забот, болезненный, целиком ушедший в себя, он сидел на пеньке и раскачивался. И казалось, ничто не могло вывести его из этого состояния. Он же измотан прошлой жизнью. Дайте ему посидеть, подышать воздухом, не отравленным свечным угаром и ладаном. Но когда взводная колонна начала проходить мимо пенька, Забудкин перестал раскачиваться. Глаза его беспокойно зашарили по сторонам, с лица сползла маска отрешенности.

В любой толпе Забудкин чувствовал себя как рыба в воде. И чем больше народу, тем лучше, тем легче вызвать к себе сочувствие, пробудить жалость. Одного он не переносил — одиночества, а леса боялся панически.