Достав очки из черной сумочки (Моррис до сих пор не знал, что Антонелла носит очки, но виду не подал), она открыла книгу и начала читать:

«О, если бы я был, как в прежние месяцы, как в те дни, когда Бог хранил меня…»

Она подняла глаза, лишь на долю секунды, но Моррис уловил в них страдание, еще более возвышенное этими строгими очками.

«Когда светильник Его светил над головою моею, и я при свете Его ходил среди тьмы…»

Моррис вздохнул.

«Как был я во дни молодости моей, когда милость Божия была над шатром моим…»

Он пожирал невестку взглядом. Полные красивые губы чуть дрожали, в Антонелле – такая бездна женственности… А в Паоле – одна только ненасытная похоть.

«Когда еще Вседержитель был со мною, и дети мои вокруг меня,

Когда пути мои обливались молоком, и скала источала для меня ручьи елея!»

Антонелла вдруг расплакалась.

– Ох, Моррис, – всхлипывала она, – ну почему все сразу на нас свалилось?

Моррис сел и притронулся к ее руке. Он от души разделял ее скорбь и в то же время невольно, но отчаянно, – ведь отныне он неразрывно связан с Паолой, – тянулся к Антонелле. «Когда пути мои обливались молоком»! Давно следовало взяться за Библию.

Антонелла неожиданно выдавила:

– Сначала сестра, теперь Бобо. Ты, наверное, знаешь, мы получили страшное письмо. Совсем как те, о Мими. Я сперва обрадовалась – выходит, он жив, а потом вспомнила, что стало с ней. Боже, какой ужас… Не могу понять, как Господь допустил, чтобы такое случилось дважды в одной семье. А сейчас прихожу к тебе – и открываю Библию прямо на Книге Иова! – Она захлебнулась слезами.

Ну конечно же, Иов. Праведник, чью веру Всевышний испытывал, лишив его всех благ… Моррис осторожно спросил, чем так похожи эти письма.

– Я же еще ни разу их не видел, – напомнил он Антонелле. И самому себе.

– Вырезаны из книг и газет, – сняв очки, она утерлась платком. – Ни слова от руки. Полно каких-то странных угроз.

Наконец он отважился:

– Можно взглянуть?

Оказалось, ксерокопия у нее с собой. Антонелла порылась в сумочке и положила листок на постель.

Моррис оцепенел. Это уже слишком! Это было однажды…

Темная Владычица Семиградья!

ЗА ДАВНОСТЬЮ НЕ МОГУ УКАЗАТЬ ИСТОЧНИКИ, НО ВСЕ ЭТИ, С ПОЗВОЛЕНИЯ СКАЗАТЬ, РЕАЛИИ ВСТРЕЧАЛИСЬ В ФЭНТЕЗИ, НАПИСАННЫХ ПО-АНГЛИЙСКИ. ВПРОЧЕМ, ЕСЛИ НЕ НРАВИТСЯ, ЗАМЕНИТЕ НА ЧТО-НИБУДЬ БОЛЕЕ ПРИЕМЛЕМОЕ С ВАШЕЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ.

Вырезка, судя по всему, из какого-то дешевого переводного романа для юношества.

Священ мой долг возвестить тебе: сочтены дни Зла, воцарившегося над многострадальным народом Зорна. Длань моя, направляя сие послание, погружает стило в кровь твоего греховного исчадья – Томаса Черного, что ныне корчится в муках, коими прежде терзал он других, томя в оковах презрения. Так скрежещи зубовно, о вероломная погубительница честных христиан! Знай же: если к исходу второго Саббата не сложишь ты нечестивого именья своего у ног благородного рыцаря Рудольфа и не поклянешься на его могучем клинке не чинить более зла, – тогда единственный, кто дорог подлому сердцу твоему и любезен стократ подлейшей душе, предан будет казни без милости и покаяния, дабы познал он праведный гнев Пресвятого Творца.

«Скрежещи зубовно». Надо же, какое убожество! Но прием тот самый, что в его первом письме – ужас абсурда. Дурацкие готические романы для умственно недоразвитых подростков вдруг превращаются в реальность.

Подпись вполне под стать: «Рудольф Красный, Заступник Веры, Защитник угнетенных, Бич сатаны и всех козней его». А в самом конце налеплена газетная строка:

Источник в правительственных кругах сообщил, что технические правила уплаты нового налога будут обнародованы в ближайшие дни.

Моррис перевел дух. М-да, Flagello, стало быть, di satana e tutte le opere sue… В самом деле, чертовски умно: мастерская имитация его опуса позволяла адресату при желании отмахнуться от угроз, а отправителю – в случае чего выдать их, пусть лишь на свой взгляд, за неуклюжий розыгрыш. Но только он собрался успокоить Антонеллу, убедить ее, что платить нельзя ни в коем случае – вон за Массимину деньги отдали, и что получилось? – как вдруг мужской голос произнес над ухом:

– Итак, ваше мнение, мистер Дакфорс?

В первый, но, видно, не в последний раз Моррис понял преимущества погубленной красоты. Сколько бы сам он ни чувствовал, как вся кровь отливает от лица, никто другой не разберется в месиве из швов и бинтов. Он содрогнулся в душе, увидев Фендштейга – точь-в-точь группенфюрер при полном параде и в очках без оправы, – и сказал чистую правду:

– Боюсь, полковник, это для меня китайская грамота.

– Простите, не могли бы вы оставить нас наедине на пару минут? – обратился Фендштейг к Антонелле. Слишком холодно обратился, по мнению Морриса, если учесть, что сейчас переживает несчастная. Тем не менее форма карабинера с белой перевязью и алыми лампасами смотрелась весьма внушительно. С эстетической точки зрения – явный шаг вперед по сравнению с довольно непритязательным полицейским мундиром.