Не снижая скорости, он взял телефон и набрал номер Форбса.

– Pronto? [1] – откликнулись в трубке.

Тон был до того интеллигентный, что невольно вызывал у собеседника замешательство, а легкий акцент выдавал британское происхождение. Моррис гордился своим умением думать по-итальянски, чувствовать себя итальянцем, наконец, своим стремлением полностью превратиться в итальянца. Тем не менее его неизменно восхищала манера, с какою этот пожилой англичанин демонстрировал свой отказ приспосабливаться к окружению. Форбс подчеркнуто со стороны восторгался Италией и ее искусством – как знаток-чужеземец. Он, казалось, не только не разделял, но попросту не понимал потребность Морриса в защитном камуфляже.

Моррис назвался и извинился на случай, если его звонок поднял почтенного мэтра с постели.

– А, Моррис… Ну, вам я готов простить и худшее. – В – ветеранском голосе тут же пробилась великодушная снисходительность.

– В выходные собираюсь поехать во Флоренцию. Не желаете ли составить компанию? Хочу посмотреть одну картину в галерее Уффици…

– Блестящая мысль.

– …и подумал, что вы могли бы получше понять ее. Не обессудьте, но я не очень-то разбираюсь в шедеврах раннего Ренессанса.

– Никаких проблем, буду только рад.

– А по дороге можно обсудить то дельце, о котором вы вспоминали как-то раз.

– Однако если вы рассчитываете сколотить на этом капитал, – смиренно заметил Форбс, – то, боюсь, я при своих ограниченных средствах…

– Что-нибудь придумаем, – подбросил наживку Моррис. Он никогда не считал нужным стесняться того, что разбогател, женившись на наследнице состояния. И уж во всяком случае не было нужды скрывать это от Форбса. В то же время приятно думать, что деньги заставляют такого человека, как Форбс, уделить ему толику драгоценного времени. Только бы не переоценить свои возможности.

– Так я заеду за вами в субботу с утра, около девяти.

– Э-э… в девять тридцать вас не затруднит, Моррис? Я, видите ли, не из ранних пташек.

– К вашим услугам.

Они распрощались. Но Моррису так нравилась болтать по телефону, на полной скорости несясь вперед – красноречивый символ выстраданного успеха, – что он не стал класть трубку и после гудка. Светловолосый англичанин приятной наружности продолжал говорить в пространство, что случалось с ним в последние дни все чаще.

– Pronto? – вопросил он бестрепетно. – Массимина, ты меня слышишь? По-моему, какие-то неполадки на линии. Ты слышишь меня, cara? [2] Знаешь, ведь сегодня День поминовения.

Он живо представил себе, как Мими почти беззвучно соглашается тихим, полудетским голоском. Si, Morri, si.

На въезде в город туман неожиданно сгустился, облепив машину плотными хлопьями.

– Знаешь, я видел картину, на которой ты как живая. Да-да. Ты, конечно, не поверишь. – Он небрежно держал на отлете элегантную белую трубку, выжимая газ почти при нулевой видимости. Моррис знал цену риска: всякий раз, как удается улизнуть от опасности, – вырываешь у фортуны кусочек удачи. – Я читал одну книгу по истории искусства, и вдруг увидел тебя. Вот именно, на картине Фра Липпи La Vergine incoronata, «Венценосная Дева». Говорю тебе, вылитая ты. Сходство полнейшее. И представляешь, Мими, осознав, что художник написал твой портрет за пятьсот лет до того, как ты родилась, я вдруг решил, что ты, возможно, все еще жива. Быть может, ты как та Дева, что воплощается вновь и вновь, от одной incoronazione к другой…

Господи, что за чушь я несу, подумал Моррис. Он даже не подозревал, что способен на столь безумные выходки. И все же это и был один из тех редких моментов, что согревают душу и убеждают: в нем таится великий артистический талант. Моррис не уставал изумляться себе. Нет, никогда он не постареет и не покроется плесенью. Напротив, ум его становится все изощреннее.

Туман навалился на «мерседес», он точно вытягивал щупальца в попытке схватить машину.

– …ведь на самом деле я тебя вовсе не убивал – ну подумай, разве мог я это сделать, Мими?

Впереди, в каком-то полуметре, вдруг вспыхнуло розовое сияние задних фонарей. Моррис резко затормозил и судорожно переключил скорость. Этого оказалось мало; чтобы избежать столкновения, он круто вывернул руль влево и очутился в непроглядной серой мгле. Тут же на него метнулись фары. Встречный автобус занесло; лишь в самый последний момент Моррис чудом выскользнул из ловушки под яростный хор гудков.

Он поднял трубку, упавшую на сиденье.

– …и я подумал, Мими… я подумал… если бы ты подала мне какой-нибудь знак, если б откликнулась… Чтобы я знал, что ты жива и с тобой все порядке… это очень важно для меня. Любой знак, какой захочешь. Для меня главное понять – это ты, это действительно ты. И ты простила меня…

Моррис нахмурился. Самым ужасным в загробном привете от Мими было то, что Мадонна, ее двойник с ренессансного полотна, была беременна. Беременной была и Мими. И он уничтожил свое собственное дитя, плод их любви и, возможно, будущего спасителя человечества. Эта чудовищная истина временами завладевала его сознанием, тошнотворным комом перекрывала горло, отзывалась слабостью во всем теле. Но та же истина и утешала на свой лад, давая понять, что он отнюдь не изверг, – лишенный сердца. Опыт показывал, что такой порок встречается сплошь и рядом.