Приписка: «Я прошу считать это заявление как яфка с повиной» — была дважды жирно подчеркнута.

Потрясенный, следователь что-то тихо сказал про себя.

— О чем это вы, коллега? — спросил Гальдис.

— Знаете, о чем я думаю? Федора Михайловича бы сюда, он бы разобрался, а в моей голове как-то не укладывается…

— О каком Федоре Михайловиче вы говорите?

— Да о Достоевском, а каком же еще.

— Думаю, вы ошибаетесь, молодой человек. Гениальный знаток душ человеческих писал о людях, а это ведь не человек… Обыкновенный фашист. — Гальдис зло выругался. — Подарок себе ко дню рождения преподнес, гадина. И как таких матери рожают…

…На улице ничего не изменилось и не могло измениться за те часы, что они пробыли в следственном изоляторе, но Кауш будто впервые увидел эту солнечную тихую улицу, чуть тронутые багрянцем каштаны, мальчишек, гоняющих мяч на асфальте… Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Весть о том, что сегодня привезут Крауса, каким-то непостижимым образом облетела Покровку. Толпа людей собралась возле сельсовета. Стояли молча, лишь изредка перекидываясь словами. Взглянув на угрюмые лица, Кауш понял, что правильно сделал, попросив накануне начальника райотдела внутренних дел прислать усиленный наряд милиции. Подполковник еще спросил: «Опасаетесь, что сбежит? Некуда ему бежать…» Нет, Кауш опасался худшего — самосуда. Ненависть к преступнику была так велика, что достаточно было даже слабой искры, чтобы произошло непоправимое. В толпе мелькали красные повязки дружинников. «Молодец Поята, все организовал, как договорились», — в который раз отметил следователь исполнительность участкового. То и дело попадались знакомые лица. Каушу показалось, что в это октябрьское утро на улицу вышла вся Покровка. Он сразу приметил в толпе высокую нескладную фигуру Пысларя. Он узнал бы его среди тысяч. Пысларь стоял, склонив седую голову на тонкой худой шее. О чем он думал? Затаил обиду на него, Кауша, или же, напротив, был ему благодарен за то, что снял с него несправедливые обвинения? Или, быть может, задумался о своей безалаберной, пустой жизни? Недавно следователь вызвал его в прокуратуру, чтобы официально объявить ему о прекращении против него уголовного дела. Слесарь выслушал Кауша, покашлял своим сухим кашлем и только спросил:

— Это все? Я могу идти?

— Минуточку, Виктор Матвеевич… — остановил его Кауш. — Может быть, вы объясните, каким все-таки образом тряпки и записки оказались на месте преступления? До сих пор понять не могу.

— А тут и понимать нечего… внучка во всем виноватая. — Пысларь улыбнулся невеселой улыбкой. — Собрала кучу всякого тряпья, чтобы выменять его у дяди Троши, тряпичника, на свисток. Увидел я это тряпье и велел сыну выбросить за забор. Мы туда часто мусор выбрасываем. И вот как оно обернулось… Да еще с этими нарядами неразбериха, будь они неладны. Я ведь и сам виноват, чего там. Закладывал тогда сильно, все в голове спуталось; где был, когда, с кем — ничего не помню. Я на вас, товарищ следователь, обиду не держу, но и…

Пысларь не окончил фразу, но следователь понял, что он хотел сказать. И хотя не ждал от него изъявлений благодарности, на душе остался неприятный осадок.

Аурел обернулся к стоящим рядом председателю сельсовета Гудыму и майору Мировскому:

— Пора бы автозаку уже быть. Запаздывает.

И как бы в ответ на это в конце улицы появилась спецмашина. Парень в военной форме выскочил из кабины и отомкнул снаружи металлическую дверь. Из нее в сопровождении двух конвоиров, тоже совсем молодых, медленно спустился по лесенке Краус.

— Руки назад, — скомандовал конвойный.

По толпе будто ток пробежал, кто-то подался вперед. Но Крауса уже окружило кольцо милиционеров и дружинников.

— Прошу не нарушать, — раздался вежливый, но твердый голос офицера с погонами капитана. — Отойдите, товарищи!

С руками, заложенными за спину, понурив голову, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, Краус неторопливо шел. Вслед за ним неотступно двигалась толпа. Вот он свернул на свою, уже бывшую свою, улицу Лиманную, поравнялся со своим, уже бывшим своим, домом, не удержался и взглянул в его сторону. На побледневшем от пребывания в следственном изоляторе лице мелькнула гримаса удивления. Шедший сбоку Кауш проследил за его взглядом и увидел забитые досками окна, пустой двор.

Гудым пояснил:

— Как посадили его, жена продать дом решила. Дешево отдавала, и дом неплохой, да нет охотников. Стороной обходят, словно зачумленный какой. Вот она и уехала к родственникам. Понимает: не жить ей в Покровке.

Возле пролома в каменной стене Краус остановился. Эксперт-криминалист навел на него кинокамеру: защелкал затвор фотоаппарата в руках другого. Еще один эксперт включил диктофон. На фотопленку фиксировался каждый его шаг, а на магнитную ленту — каждое слово. Непосвященному человеку могло показаться, что идет съемка какого-то детективного фильма. Краус, а за ним и остальные, пошли по тропинке, свернули в густые заросли акации.

— Здесь…

Показания его были обстоятельными, деловитыми, и от этого казались еще страшнее. Где-то в глубине своей темной, звериной души он надеялся, что это поможет ему спасти шкуру. Потом он показал дерево, под которым встретила свой последний час Сухова.

Преступника увезли, но люди не расходились. Председатель сельсовета, кивнув в их сторону, сказал Каушу:

— Народ волнуется, Аурел Филиппович. Разное говорят… Мы тут с активом, с руководством совхоза посоветовались и решили созвать сельский сход. И вас пригласить выступить: много вопросов… Договорились?!

— Само собой, Петр Семенович. Вы правильно решили.

— И вот еще что… — продолжал довольный согласием Кауша председатель. — Мы хотим, чтобы этого фашиста судили здесь, в нашем селе.

— Вот пусть и обратится сельский сход в Верховный суд с ходатайством о проведении здесь выездной сессии.

Кауш вместе с Мировским поднимался по лестнице в свой кабинет. Навстречу попался Николай Балтага. Приятели не виделись несколько дней, однако Балтага вместо приветствия чуть ли не закричал: