Я послушно вынула тетрадь из ранца, но открывать не спешила. Девочка не понимала, чего мне еще стесняться, — про меня и так все всё знали.

— Давай быстрее, — поторопила она. — Ты же обещала.

Я точно помнила, что ничего не обещала. Но она уже протянула руку. Одна из нас держала, другая вырывала — и наконец вырвала. Тетрадь упала на землю, мятая, с надорванной обложкой. Мы обе смотрели на нее. Одноклассница опомнилась первой.

— Подними! — приказала она грозно. Я подняла. И подумала: какое счастье, что это моя тетрадь, а не ее.

В тот день я, как обычно, проводила ее домой.

Приблизительно тогда же случилось нечто, в нашем бесцветном и предсказуемом мире совершенно невероятное. Я видела это собственными глазами, потому что, как всегда, забыла ключ и после школы не могла попасть домой. Я видела, как люди бежали по улице, шарахаясь от синих милицейских машин — одной, другой [1] .Из-под ног у них поднимались облака слезоточивого газа, на земле валялись комья снега, почерневшие и твердые. Несколько человек забежали в подворотню, где я пряталась. За ними — милиционеры в серо-голубой форме, про которых мы прежде знали только, что они переводят через улицу детей и старушек. В тот день милиционеры надели каски, вооружились дубинками и занялись другими делами.

Это было как раз в Международный женский день. У бровки тротуара лежал растоптанный тепличный тюльпан неопределенного цвета. И все это — в четырех улицах от моего дома.

Позже, в другом месте, неведомом, проходили многочасовые митинги с десятками транспарантов, речами, обвинениями; их показывали в вечерних новостях.

Из новостей следовало, что в нашей стране скрываются нехорошие люди. Они хотят предать нашу страну, продать ее врагам, а выручку положить себе в карман. Правда — хотят продать? Вместе со всеми нами? Да, вместе со всеми нами и всем, что нам принадлежит, с транспарантами и знаменами, с фабриками, которые производят товары народного потребления, с омерзительными подъездами и кухнями без окна. С тетрадками для пятого класса, со школьными пеналами. Словно страна наша не была предана и продана гораздо раньше. Словно новый послевоенный хозяин не отрезал ее от плана Маршалла, поставившего на ноги Европу, словно не обременил непосильными обязательствами, не поверг в унизительную нищету. Поди теперь найди желающих купить все это.

— Крашеные лисы. Маскируются, прохвосты, — процедила одноклассница. Я не вполне понимала, что она имеет в виду, но от одиночества готова была возмущаться вместе с ней.

— Не притворяйся, — толкнула она меня локтем в бок. — Я отлично знаю, кто твоя мать.

— Моя мать, — сказала я, подумав, — работает в университете.

Такого ответа она, видимо, не ожидала.

— Да-а-а? Ну, теперь-то ее выгонят, — бросила она на меня холодный всезнающий взгляд. В тонком голосочке зазвучали суровые отцовские интонации. — А твой папочка больше не будет кататься за границу — туда-сюда. Это же Польша его посылает в командировки, то есть мы. Теперь с этим покончено.

Но кто это — мы? И в какие, интересно, командировки? Должно быть, она что-то слышала дома. Ее отец постоянно клялся в своем патриотизме, но имей он заграничный паспорт, небось, давно бы сбежал. Паспорта у него точно не было, уже сама попытка его получить вызывала подозрения. Приходилось объяснять свой каприз, а в результате все равно почти всегда отказывали. Другое дело — командировки. Моя подружка полагала, что ее папочка более достоин подобных привилегий, чем мой. Ей и в голову не приходило, что можно ездить за границу по личным делам.

Я представила себе ее отца с чемоданом на пороге нашей миланской квартиры. Ему пришлось бы растолковать моей бабушке, зачем он приехал. Что его, мол, прислали вместо папы.

Причем все это — на одном из тех языков, которые бабушка знает: итальянском, французском или английском. Кажется, он говорил по-немецки, но особо это не афишировал. Лучше всего он, конечно, владел польским. Никогда не лез за словом в карман. На родительских собраниях произносил длинные речи — поучал других родителей, как воспитывать детей, и никогда не разрешал себя прерывать. А вот сумел бы он вместо моего отца подписать договор с издателем? И с отцовскими друзьями ему тоже пришлось бы встретиться хотя бы раз, с большим и маленьким, Перони и Менотти. Они дружили с детства, и, бывая в Милане, отец никогда не забывал с ними повидаться. После возвращения в Польшу его вызывали в визовый отдел и интересовались, с кем он встречался — помимо родственников, разумеется. Отец уже не удивлялся, только пожимал плечами. С издателем, докладывал он. А еще с кем? С Перони и Менотти, отвечал он с невинным видом.

В конце войны все трое оказались в партизанском отряде. Но теперь вместо того, чтобы предаваться воспоминаниям, подшучивали друг над другом. Поэтому я долго не знала, чем они там на самом деле занимались. Сомневаюсь, чтобы отцу моей одноклассницы хватило чувства юмора для подобных разговоров. Кажется, оно у него вообще отсутствовало. Мать одноклассницы была родом из Силезии — только много лет спустя я догадалась, на каком фронте [2] погибли ее братья, — и о карьере не помышляла, просто преподавала немецкий. Но муж ей достался, похоже, — поистине наказание Господне.

— Вы едите наш хлеб, — сурово попрекнул он меня, встретив нас с одноклассницей возле дома. На нем была охотничья шляпа с пером, зеленоватая. Не на нем одном — такая была мода.

— Это не про вас хлеб, свой ешьте, — утром, перед самым звонком будильника, я снова услышала эти слова в магазине на углу, снова кладя во сне на прилавок два сорок. Нет — так нет, подумала я, проснувшись на мгновение, все равно он мне в горло не лезет.

Все это происходило в конце долгой зимы, когда я ходила постоянно замерзшая и смертельно усталая, а до каникул было еще безнадежно далеко. Стояла отвратительная погода, всю нашу страну накрыло балтийским циклоном, шел снег или дождь со снегом, и было еще более серо, чем на газетных фотографиях, потому что в газетах хотя бы заботились о том, чтобы снимок был контрастным. Мне уже не хотелось гулять. Сидя на лестнице под дверью, я по нескольку часов ждала, пока вернутся мать или отец и впустят меня в теплую квартиру. В тот день первым пришел отец. Сосед — в такой же шляпе, какую носил отец одноклассницы, охотничьей, зеленоватой — остановил его на лестнице этажом ниже. Со своего места я видела даже перышко на шляпе, нежное, словно выдернутое из хвостика птенца. На сей раз сдержанным обменом любезностями дело не ограничилось.