– Это, между прочим, доказывает и его булла «Romanum decet Pontificem», – напомнил Негрони об указе Иннокентия XII, которым вскоре после своего избрания понтификом он запретил родственникам Папы обогащаться за счет Церкви. – Я не знаю, кому еще достало бы мужества решиться на такую меру.

Это был еще один намек на Дельфино: дабы воспрепятствовать его избранию, «ревностные» распространили слух о том что у Дельфино куча племянников и он сделает их всех богатыми за счет ватиканской казны.

За свадебным столом воцарилось молчание. Слышалась лишь шумная работа челюстей, неторопливо перемалывающих английский паштет из зажаренных на решетке морских султанок, приготовленных в соусе из олив, веточек фенхеля и каперсов, с тарталетками, сливовым шербетом, кружочками лимона и палочками с дражированным миндалем и корицей. Интриги внутри курии определенно одержали верх над свадебным праздником.

Напряжение, вызванное этой словесной перепалкой, хотя и ведущейся в утонченной форме, передалось и нам, носителям факелов: что касается меня, то я вспотел еще сильнее. Никто не решался прервать ядовитую дуэль между Атто и Негрони.

– О, то, что выговорите, несправедливо по отношению к предыдущему Папе, – ответил Атто с легкой улыбкой. – Если бы князь Одескальки находился сегодня вечером среди нас, не знаю, как бы он прокомментировал ваши слова. – Он – племянник Папы Иннокентия XI, который правил до этого Папы, но никогда не избирался кардиналом, потому что его дядя не хотел слышать упреков в том, что он покровительствует своим родственникам.

– Ну и что? – спросил Негрони.

– Как бы это вам сказать, ваше преосвященство… Разное говорят. Все это, разумеется, злые языки. Как поговаривают, князь Одескальки дает императору, который легко проигрывает огромные суммы, деньги взаймы и предложил полякам восемь миллионов гульденов, чтобы его избрали королем, словно этот титул можно продавать. И еще утверждают, будто бы он заплатил двадцать четыре тысячи, чтобы перехватить ленные владения Орсини… Он, племянник Папы, боровшегося с непотизмом… [42]

– Я говорю еще раз: ну и что?

– Ну, это доказывает – по крайней мере, так воспринимается общественностью, – что именно тогда, когда был устранен непотизм, настали действительно золотые времена для племянников пап.

Неодобрительный ропот стал громче: Атто посмел говорить плохо о князе Одескальки, который из-за плохого самочувствия остался дома (поговаривали, что он ипохондрик). Разумеется, ему обязательно передадут эти слова, а также то, что Атто ведет себя неуважительно по отношению к пока еще живому Папе, который запретил непотизм официально. Это было действительно неудобно, поскольку каждый надеялся однажды нажиться на несправедливости этого мира, но все быстро изобразили полное согласие.

– Я не намерен оскорбить его светлость, Боже меня упаси, – продолжал Атто, – я просто так болтаю, чтобы развлечь высокие умы, среди которых я сегодня вечером так незаслуженно оказался. Итак, кардинал Альдобрандини, племянник Климента VIII, или кардинал Франческо Барберини, племянник Урбана VIII – и я могу привести еще много других примеров, – не раздумывая ни минуты отказались от всех удобств и радостей Рима, чтобы защищать интересы Церкви, даже если нужно было сражаться в далеких странах вместе с войсками. Поэтому я спрашиваю себя: можем ли мы действительно также…

– Ну хватит, аббат Мелани, это уже слишком!

Сказал это кардинал Албани. Сидевшие за столом удивились не только решительному тону, с каким он прервал Атто. Как я узнал из занимательных заметок аббата, именно Албани собственноручно составлял только что упомянутую Негрони буллу против непотизма и вместе с хозяином дома кардиналом Спадой был одним из кардиналов, кто поддерживал контакты между Святым престолом и Францией. Кроме того, он числился среди самых влиятельных членов кардинальской коллегии. Албани был среди лучших студентов иезуитов в Римской коллегии. Преподававший там знаменитый эллинист Пьетро Пуссин рано распознал в нем способности к латыни и греческому языку. Еще безусым студентом он поражал всех своей зрелостью, обратив на себя внимание переводом на латынь толкования святого Софрония, патриарха Иерусалима. Кроме того, он обнаружил в одном монастыре рукопись второй части византийско-греческой «Четьи Минеи» Базилиуса Порфирогенитуса, которая давно считалась пропавшей. Сразу же после этого Албани перевел «Хвалу» диакона Прокопия об евангелисте Марке, которая была включена отцами-болландистами в Acta Sanctorum.Короче говоря, Албани уже в юные годы проявил острый ум и большую ученость – предвестники его будущих блестящих успехов.

После защиты докторской диссертации по юриспруденции он сделал молниеносную карьеру, став сначала губернатором Риети и Витербо, а потом, при двух последних Папах, секретарем Бревена – принципиальная должность, которую приберегали только для самых умных голов. Одной из порученных ему задач было поддержание отношений с Францией, из-за чего его очень скоро стали упрекать в симпатиях к этой стране. Возможно, и не без причины: в 1699 году, то есть всего лишь год назад, многие требовали от Папы издать буллу, проклинающую французского аббата Фенелона, подозреваемого в ереси. Албани ответил на требование, выпустив папскую грамоту «Cum Alias»,в которой хотя и были преданы проклятию тридцать две фразы из книги Фенелона, но нигде не упоминался термин «ересь». Более того, он поспешил написать письмо Фенелону, чтобы проинструктировать его о формах подобающего смирения, которое последовало так быстро, что даже получило письменное одобрение Папы.