Капитан Ранкстрайл не мог помнить, как впервые увидел Варил: ему было всего несколько дней от роду, когда его семья покинула свой дом. Он жил в своем маленьком мирке, сотканном из молока, запаха матери и тепла спины, за которой несли его в мешке, сделанном из старой рубахи, перетянутой длинным ремнем из плетеной кожи. Иногда это была спина его матери, но чаще — отца: мальчик различал их по походке, укачивавшей его, по голосу, тихо напевавшему колыбельную в бесконечной дороге.

Его семья была одной из многих, сбежавших от орков, его история, одна из многих, как две капли воды походила на все остальные: крики в ночи, двери, проломленные топорами, куры, горевшие в курятниках, дым, который не приносил с собой ни запаха жаркого, ни аромата розмарина.

Они прибыли в Варил светлым весенним днем незадолго перед тем, как солнце скрылось за поросшим цветущим миндалем холмом, на котором возвышались величественные городские стены из белого мрамора. Город, как и небо, отражался в воде рисовых полей, создавая иллюзию некоего волшебного мира между небом и землей, купавшегося в голубизне, превращавшейся на закате в золото.

Если маленький Ранкстрайл и увидел городские стены, то не обнаружил в них никакого отличия от стен курятников его родного селения; во всяком случае, он не выказал ни малейшей заинтересованности и продолжал сладко дремать в своем полотняном мешке. Но тем не менее тот день четко запечатлелся в его памяти. Это первое видение — белые мраморные стены и рисовые поля, глубокое изумление перед таким великолепием, благодарность городу, который не был для них родным, но любезно принимал, учтиво не выгонял их, беженцев без клочка земли, — стало привычным вечерним рассказом, которым тихий голос отца убаюкивал его перед сном.

С раннего детства Ранкстрайл считал, что Варил был его городом, его родиной, местом, за которое он всегда счел бы за честь сражаться. Если бы ему предоставили возможность выбрать, за что умирать, ответ был бы неизменен: Варил.

Еще ребенком он часто задавал себе вопрос, что будет после смерти.

Мальчишки, игравшие в рыцарей, говорили, что героев, павших за родину, боги одаривают вечным блаженством. Фраза была непонятная, и Ранкстрайл решил, что, должно быть, «вечное блаженство» означало какое-то особенное отношение богов к умершим героям, то есть что-то вроде предположения, что хоть один-единственный раз колбаса и сушеный инжир, свежий козий сыр и, самое главное, мед — наивысшая сладость — не просто есть, а есть в изобилии.

Ранкстрайл узнал о существовании меда за день до рождения своей сестры Вспышки. Ясным солнечным утром он, как всегда, сопровождал мать-прачку с большим коробом белья в дом принца Эрктора, незадолго до того избранного королем. Дом принца находился в Цитадели, в самом сердце города, разделенного на три кольца: сама Цитадель, Среднее кольцо и за ним — Внешнее.

Цитадель была самой высокой, центральной и наиболее защищенной частью города, его древнейшей и благороднейшей колыбелью. Здесь возвышались дворцы аристократов, украшенные роскошными колоннами и окруженные вычурными садами. Между лимонными и апельсиновыми деревьями, обрамлявшими булыжные мостовые, били фонтаны.

Ранкстрайл был довольно рослым и сильным для своего возраста ребенком, как, впрочем, и большинство детей из Пограничной полосы. Он самостоятельно ходил за водой, рубил дрова и помогал матери носить корзины с бельем. Сколько Ранкстрайл себя помнил, его мать всегда работала прачкой. Неожиданно у нее стал увеличиваться живот, и это, как понял Ранкстрайл из разговоров соседок, значило, что в животе у нее был ребенок, еще слишком маленький, чтобы находиться на воздухе, как он. Мама не могла больше делать все сама, как раньше. Вода стала для нее слишком холодной, корыто — слишком низким, а тяжесть корзины с бельем — невыносимой. Ранкстрайл, который прежде увязывался за матерью просто ради удовольствия быть с ней рядом, с неимоверной гордостью начал помогать ей в работе. И лишь поэтому она смогла продолжать работать прачкой, что гарантировало всей семье каждодневный ужин, а иногда и завтрак, так как, хоть отец Ранкстрайла и был хорошим плотником, не все его клиенты были так же хороши в оплате.

Ранкстрайл не знал, сколько ему лет, — бедняки не придавали этому большого значения, — может, пять, а может, и шесть. Кроме редкого плача в самом младенческом возрасте, он почти не издавал никаких звуков. Он не говорил, редко смеялся и еще реже плакал.

Обычно в доме сира Эрктора их встречала угрюмая экономка, которая чуть ли не просматривала белье на свет в попытке найти невидимые пятна, назвать прачку неряхой и, соответственно, заплатить поменьше. Но в тот день, к их удивлению, в большом зале, уставленном бельевыми шкафами, они встретили саму даму Лючиллу, высокую и прекрасную, хозяйку дома, собственной персоной. Она сказала, что белье выстирано в совершенстве и что маме полагается двенадцать монет, то есть, как со стонами заметила экономка, в два раза больше, чем они договаривались. Дама была выше мамы Ранкстрайла, у нее тоже был большой живот, и на лице сияла улыбка. Ее светлые волосы, заплетенные в косы, окружали голову, словно корона, и блестели в первых лучах утреннего солнца. Лоскутное платье прачки своими темно-коричневыми, светло-коричневыми, черными и серыми квадратами напоминало осенние поля на холме Варила, тоже квадратные и различных оттенков в зависимости от вспашки. Платье дамы все сияло одинаковой белизной, усыпанное сверху маленькими горошинами, белыми и круглыми, блестевшими так, как изредка блестел холм и весь мир, покрытый снегом. И на голове, удерживая косы, виднелись те же самые шарики, излучавшие белый свет.

— Какой у вас хороший мальчик! Помогает вам нести корзину! Вы, наверное, не нарадуетесь на такого помощника! — воскликнула дама, в то время как мама покраснела как рак.

Ранкстрайл слегка удивился этим словам, но они ему понравились. Первый раз к его маме обращались на «вы», потому что «вы» обычно прачкам не говорят. Он понял, что это была одна из тех вещей, которые хоть и не наполняют желудок, но от которых все равно делается приятно, как от запаха свежеиспеченного хлеба или как от тепла очага, у которого можно согреть зимой ноги.

— И у меня скоро будет малыш, мой первый, — продолжала дама, нисколько не смущенная немотой его матери. — Надеюсь, мой ребенок тоже будет сильным, как ваш, и таким же хорошим. Знаете, если родится мальчик, мы назовем его Эрик. Но, я вижу, вы ждете еще одного ребенка! Когда?

Мама молчала. Ранкстрайл, зная ее, понимал, что маму парализовало от того, что его отец называл «застенчивостью». Это что-то вроде абсолютного страха, который находил на маму каждый раз, когда ей приходилось разговаривать с незнакомцами, будь то последний оборванец Внешнего кольца или, как сейчас, знатная дама.