Стихи
вернуться

Жуков Геннадий
Шрифт:

Убежала бусина с нитки суровой

Убежала бусина с нитки суровой, Побежала бусина дальней дорогой. Как же ты о бусине не спохватилась? Укатилась бусина… Укатилась… Завяжи на нитке узелок на память, Погляди с улыбкой — если грустно станет — В этом месте ниточки всё и случилось. Укатилась бусина… Укатилась… Убежала бусина с нитки суровой, Побежала бусина дальней дорогой. Вся судьба на ниточке крепко держалась, Только эта бусина… Экая жалость…

Город

Вот этот город… Я скажу, что люблю, Но скажу, что люблю вослед Любви, что этим городом прошла… Вот этот город… Я скажу, что люблю Этот синий прозрачный свет Зависшего над городом крыла. Только, что ж я люблю? Дым его площадей, Или пьяную пену помпезных огней, Беломраморный зал — там, где вор и делец — Иль промозглый подвал — там, где сор и певец — Этот город, где Ника, как выкрик летит Над растресканной жалобой Кариатид, Над подсохшею коркою вечных трущоб? Я люблю этот город. Но… что же еще? Город, Детский отсвет ловлю В беглых взглядах твоих людей, В кипении наречий и племен. Вот этот город. Я скажу, что люблю — Все больнее и все нежней — Мой детский, мой неутоленный сон… И ты помни, душа, отчего суета: Здесь врата на Кавказ и в Россию врата, И не слышно за гулом и лязгом ворот, Что мальчоночка мне под гитару поет, А залетный торговец с компанией дам Переводит мальчоночке жизнь по складам, И, прищурясь, глядят приблатненный юнец, И отец городской — он же крестный отец. Из России сквозняк, да с Кавказа сквозняк, Повстречавшись — как скорый, и как товарняк — Вдохновенно гудят в разошедшийся шов Приоткрытых ворот… Только, что же еще?.. …а еще старый двор, проперченный золой, С легендарной, воспетой ростовской урлой, И родное, а нынче чужое, окно — Я ушел, а оно еще отворено… А потом, проржавев на придонных ветрах, Дом рассыплется в пыль, дом рассыплется в прах, И сотрется, и в Дон — с талым снегом — стечет… Я люблю этот город. Но, что же еще?.. Уходящий мой город, мальчишеский сон, Убывающий в небыль, сползающий в Дон, Уносимый потоком безжалостных дней, Мне швыряет, как пену, своих голубей! И в бегущей — сквозь пену — галдящей толпе, Я бегу — я со всеми — я сам по себе, И теряю свой след, и мой путь освещен Этим детским лицом. Только, что же еще… Слышишь? Да ты и не слышишь, о чем я тебе! Кто я тебе… и что ты мне… Да, я люблю — но, кто я тебе? Тише — Сам себе я твержу — что я, могу сказать? — Только Смешенье снов и слов — все, что скажу… Знаешь — Вся нежность моя и боль — Ночью Нежнее боль и нежность больней… Позже, Пусть кто-нибудь скажет: что же еще? Позже Пусть кто-нибудь скажет, в чем виноват, После, Когда взойдут огни и сойдет закат После… Но это после меня. Да…

Письма из города. Дворик

… ты качала, Ты лелеяла, нянькала глупую душу мою, Дворовая родня — обиталище тасок и сплетен. Гей! Урла дорогая! Мне страшно, но я вас люблю. Мне уже не отречься, я ваш, я клеймен, я приметен По тяжелому взгляду, железному скрипу строки — Как ножом по ножу — и, на оба крыла искалечен, В три стопы — как живу — так пишу, и сжимает виски Жгут тоски по иному, по детству чужому… Я мечен Этим жестким жгутом, он мне борозды выел на лбу И поставил навыкат глаза — на прямую наводку, Чтоб глядел я и видел: гляжу я и вижу в гробу Этот двор, этот ор, этот быт, эту сточную глотку Дворового сортира (в него выходило окно) Взгляды жадных старух, эту мерзость словесного блуда… Я люблю вас и я ненавижу. Мне право дано — Я из наших, из тутошних, я из своих, я отсюда. Испытателем жизни — вне строп, вне подвесок, вне лонж — Меня бросили жить, и живу я, края озирая, Из какого же края, залетный восторженный «бомж», Залетел я? И где же — ну где же! — края того края? Камень краеуголен… Но взгляд мой, по шару скользя — Как стекло по стеклу — возвращается к точке начала… Ну, нельзя было в этом дворе появляться, нельзя! Не на свет и на звук, а на зык и на гук ты качала…

Евангелие от Фалалея

— Отчего, скажи, Фалалей, Ты не любишь божьих людей? — Оттого, скажу, что смотрю да гляжу, А еще чего не скажу… А скажу тебе — помнишь? — ночь была святая, Приходила к Богу девка разбитная — Щечки белы, да губки алы — шлюшка из Магдалы. Верно, что-то он ей там сказал, Верно, что-то он ей там поведал… Ничего у нее не взял, ничего-то ей не дал. И не водятся с тех пор на свете Божьи люди — Божьи дети. А растут с тех пор, как грибы, Божьи люди — божьи рабы… И гудит во храме торг, И горит издевочка — То ль заздравная свеча, То ли трехрублевочка. Нагрешится божий раб — В дом Господень, как домой — Сунет Господу трояк: Выручай, хозяин мой! Отщипнет от Бога плоть, Выпьет зелье рвотное — Отвечай теперь, Господь, Я твое животное! …Только Машенька, Мария, Магдалина Перстенечками сверкает в уголочке: За юдоль мою, дай, Господи, мне дочку… А тебе дай, Господи, Сына…

Был дом

Был дом, а в доме был день И день завершила ночь, И дом окутала лень — Затейливой музы дочь. И дом гудел до утра, И дым до рассвета Тянулся, словно дым костра… Как звать тебя, сестра? — И еле заметно Ты скажешь: звать меня — сестра… …И снова был день, И день завершился днем, И ночь оставила тень, И было легко вдвоем. Я обнял нежную грудь, И в облаке света Спросил — так, словно бы вчера: — Как звать тебя, сестра? И еле заметно ты скажешь: — Звать меня сестра… …Запомни этот дом — Тебя чужую, З апомни дом, где я чужой Тебя целую. Запомни этот свет чужой, Чужое небо. Здесь ничего родного нет, И Бог здесь не был. Мир, где родными будут до утра Твои объятья, Где я люблю тебя, сестра, Как сорок братьев… …и снова был день И день завершился днем, И дом окутала тень Своим невесомым сном… Оставь же лучше в нем — На грани рассвета — Чуть слышный свет приоткрытых век! И еле заметно оставь мой дом, Елизавета, Уйди на час и уйди на век.

Речитатив для дудки

И была у Дон-Жуана шпага

И была у Дон-Жуана донна Анна

М. Цветаева
И была у мальчика дудка на шее, а в кармане — ложка, на цепочке — кружка, и была у мальчика подружка на шее — Анька — хипушка. Мальчик жил-поживал, ничего не значил и подружку целовал, а когда уставал — Аньку с шеи снимал и на дудке фигачил… Дудка ныла, и Анька пела, то-то радости двум притырочкам! В общем, тоже полезное дело — на дудке фигачить по дырочкам. А когда зима подступала под горло, и когда снега подступали под шею, обнимались крепко-крепко они до весны. И лежали тесно они, как в траншее, а вокруг было сплошное горе, а вокруг было полно войны… Война сочилась сквозь щели пластмассового репродуктора, война, сияя стронцием, сползала с телеэкрана. Он звук войны убирал, но рот онемевшего диктора — обезъязычевший рот его — пугал, как свежая рана. И когда однажды ночью мальчик потянулся к Анне, и уже встретились губы и задрожали тонко, там — на телеэкране — в Ираке или Иране, где-то на белом свете убили его ребенка. И на телеэкране собралась всемирная ассамблея, но не было звука, и молча топтались они у стола. И диктор стучал в экран, от немоты свирепея, и все не мог достучаться с той стороны стекла. А мальчик проснулся утром, проснулся рано-рано, взял на цепочке кружку и побежал к воде, он ткнулся губами в кружку, и было ему странно, когда вода ключевая сбежала по бороде. А мальчик достал из кармана верную свою ложку и влез в цветок своей ложкой — всяким там пчелам назло, — чтобы немножко позавтракать (немножко и понарошку), и было ему странно, когда по усам текло. Тогда нацепил он на шею непричесанную свою Анну. И было ему странно Анну почувствовать вновь… Тогда нацепил он на шею офигенную свою дудку, Но музыку продолжать было странно, как продолжать любовь. Он ткнулся губами в дудку, и рот раскрылся, как рана, Раскрылся, как свежая рана. И хлынула флейтой кровь.

Колокольня

Затевал ясный сокол нешуточный путь, А прилег ясный сокол в степи отдохнуть. А что б бес не попутал — расставил конвой: Колокольцы опутал белесой травой… Затевала девица недоброе зло, А украла девица одно лишь перо. Ночью темной, когда вся округа спала, Утащила девица перо из крыла. Ах, что за дело — Ни струны не зацепила, Колокольцев не задела… Нагадала карга, что живет у реки, Ей до гроба любовь да златые деньки. Сорок трав называла, трясла головой, Да шептала заклятье от кривды прямой. …Утащила перо, схоронилась во рву, К лепестку лепесток подбирала траву. Жабью волглую шкуру на камне толкла, Жгла над глиняной ступкой перо из крыла. Приворотное зелье — хмельное питье… Ворохнулось в округе зверье да жулье. Стлался запах тугой меж честными людьми, Одичалые кони на запах ползли. Спал крылатый юнец, в сновиденьях греша, А на запах тоскливый тянулась душа — Знать, не ведал юнец, Что уж до смерти пьян — Покатилась на запах душа, как стакан. А наутро сбежалась под церкву толпа — Стар да млад, кто проспался, а кто и не спал. В запрокинутых лицах — смятенье и страх, И стоит колокольня до неба в глазах. А поодаль на церкву глядит из окна До могилы любовь и до гроба жена… И на чистом столе, темным зельем дыша, Во хмелю да похмелье сияет душа… И взглянул на восход тот, кто думал взлететь, И огладил ладонью набатную медь. Стал на край, шаг шагнул — И расправил крыла… И скатилась душа как стакан со стола… Ах, что за дело — Ни струны не зацепила, Колокольцев не задела…

Ювенильный сонет

В темной маленькой комнате, Где-то под самыми крышами, Свечи в старом фонарике, Песня почти что шепотом. Кто после нас придет потом — Где-нибудь, под афишами — Отыщет сонет мой маленький, Может, тогда вы вспомните, Что все течет, все старится — Снег, облепивший крыши, Головы безмятежные Белым украсит волосом. Но все же у нас останется, Только немножко тише, Словно старинный грустный сон, Сонет для полночи с голосом.