Шрифт:
Химес 164
Христиан II (1583–1611) 220
Циглер Мария (середина ХVI в.-1575) 223
Цицерон Марк Туллий (106-43 до н. э.) 313, 446
Чосер Джефри (1340–1400) 40
Шварц Бертольд (XIV в.) 363
Шекспир Вильям (Уильям; 1564–1616) 15,94, 224, 226, 227, 228, 231
Шлик из Богемии (первая половина XVII в.) 221
Шталь Георг Эрнст (1660–1734) 265, 384
Эгидий Колонна (Римлянин; 1247–1316) 119
Эймерик Николай (1320–1399) 36
Эккартсгаузен Карл (1752–1803) 47, 381,382
Эксимиданус 127
Экхарт Иоганн (Мейстер Экхарт; ок. 1260–1327) 66, 150–153, 331
Эпикур Самосский (342/1-271/0 до н. э.) 265, 307,312,313
Эразм Роттердамский Дезидерий (14691536) 40, 431
Юлиан из Толедо 71, 154, 155
Юлий Люксембургский (вторая половина XVI в.) 223
Яков I (1566–1625) 94
Ямвлих Халкидский (ок. 283-ок. 330) 236, 355, 383
Сыны доктрины
Возьми, сын мой, три унции ртути и четыре унции злости…
Из старинного алхимического рецепта, о чем свидетельствует РабиновичГермес
Говорят, близ Хеброна На могильной плите Трисмегиста Гермеса Македонский А. Ф. повелел начертать Тринадцать незыблемых правил «Изумрудной скрижали» Гермеса.
Изреченное сим достославным, Хитрованом и ловким умельцем, Оказалося тем матерьялом, Из которого столько веков Формовало себя мироздание златоадептов — Лунно-солнечных братьев, пришедших Из верховий зеленого Нила. Приблизительно так начал я мою книгу О Большом Королевском Искусстве… Слово за слово, букву за буквой Стал перекладывать важные те письмена С латинского, ихнего — на русский, родной. И вот что тогда получилось: «Не ложь говорю, а истину изрекаю», — Сказал Основатель во-первых. «То, что внизу, подобно тому, что вверху, А то, что вверху, тому, что внизу, подобно», — Было сказано во-вторых. (Для того, чтобы уши не слишком увяли И в глазах чтоб не очень рябило, В-третьих, в-пятых и даже в-восьмых опущу, Приступая к девятому сразу.) «Отдели же землистое от огня И от грубого тонкое нежно. И тогда ты увидишь, как легчайший огонь, — Объяснил Основатель в-девятых, — Возлетев к небесам, наземь вдруг низойдет, Единенье вещей совершая: Светлых горних вещей, Темных дольних вещей, — Примиряя, свершая, стращая… И вот уже — разве не видишь? — вглядись: Тьма кромешная прочь убегает. Прочь. И еще раз, конечно же, прочь..» (А в-десятых — опять опускаю.) И сказал он в-одиннадцатых тогда: «Так устроено все повсеместно». «Так», — еще раз сказал. И на третий раз: «Так!» — Закругливши тем самым тираду. «Удивительный плод от сентенций моих Предстоит и созреет в грядущем», — Обещал Основатель… (И образ возник — Неизвестно чего, но прекрасный.) А в-двенадцатых имя потомкам назвал: «Трисмегистус зовусь. Все три сферы ума — Все мои до конца. Ровно три!» Он сказал, как отрезал. А в-тринадцатых, Слово в молчанье включив, Возвестив про деяние Солнца, На прощанье сказал Тривеликий Гермес: «Как хотите, а я умолкаю…» Так на русский язык это слово легло. (Прочитал. Перечел. Передвинул. Поменял. Переставил. Содвинул. И еще раз, как водится, перечитал, Набросав на полях перевода Карандашный рисунок, На коем Гермес Весь в хитоне и, кажется, в джинсах.) Но лишь точку поставил и штрих оборвал, И рисунок виньеткой обрамил, Как сей же миг латинисты нахохлились, Внутренние рецензенты осерчали, Ворчали в академических кругах. И вот уж — о ужас! — Восстала классическая филологиня: «Гермесы хитонов тогда не носили, А шествовали с кадуцеем в руке И с крылышками на пятках». Согласился, поспешно кивнув. Смотрите: стираю резинкой хитон. (Показываю специалистам тетрадку.) Но здесь же, при них же, Подчеркиваю узкие бедра легкоступа-Гермеса, Резко обозначая, теперь уже внятным штрихом, Каляные джинсы, Даже самое возможность крыльев на пятках На корню упраздняя. Джин-с из бутылки… Ан глядь: латинисты — куда там! — Бурунчиками взвилися, Букли баранчиково воскинув. «Джаз или джинс?» — уточняли. И уличали: «В матерьяльных источниках Недостаточно сведений в пользу джазовой музыки Там…» А что из бутылки, то с кем не бывает. «А ведь не созданы вы, Вадим Львович, для джинсов», — Говаривал мне в Милане, в магазине «Миланодежда», Евгений Михайлович Богат, Моралист и большой остроумец. Опять соглашаюсь: не создан. А вот, представьте себе, ношу: Хитон, словно джинсы, И джинсы — как продолженье хитона Под медный чарльстон Изумрудной скрижали — Ношу… В конце концов, форма одежды — бог с нею. «Но почему олимпийство Гермеса, — Востребовали вновь латинисты, — Своевольно предстало у вас экстатическим вскриком — Три раза повторенным три, И столько же сказанным так, И, кажется, дважды назначенным к действию Прочь? Ведь в подлиннике все это сказано только по разу — Весомо, как следует быть на скрижалях!» Но где, отвечаю, мне взять Аскетический метр важнословья? Неважно, что я — толмачом при Гермесе. Гермесу — вещалось, а мне — голосилось, Пророчествовалось — Гермесу, А вылось и плакалось — мне! И вот результат перед вами: Стенающий в голос пророк, Вставленный в блеклые джинсы, Чужую горланящий песню. Но с личным — хоть тресни! — прищелком И лично своим ду-ду-ду… Под дудку чужую поем. Смеемся и плачем. Толмачим… Восплачем Чужими слезами, Но только — на собственный взрыд. Про Свет изрекал И свет формовал — из потемок Трижды Великий Гермес. А я пребывал — меж текстом и текстом, Моим и его, собой обознача просвет, Крича двухголосое слово — его и мое. И сам состоял из просвета. И тексты — мой и его — истаяли оба. Остался Кентавр — Гермес Рабинович, Продутый ветрами веков. Просвет — перевод… Не провод ли он оголенный Для снятия разности потенциалов, Назначенный быть межвременным эсперанто И мыслью свободною течь, Из века прошедшего в век настоящий Естественно перетекая? Хотел бы в единое слово… Взявшись за дело заделать просвет — Иначе сказать, претворить с буквы на букву Незапамятный век на двадцатый, Седьмым, или даже восьмым, ощущеньем почуял, Что вышло не с буквы на букву, А с сердца на сердце… Занести небо — в Красную книгу Вселенной, Положить ее на колени И почитывать себе в метро, едучи по кольцу. Электрическая восковая свеча: Свет — электрический, а воск — настоящий, Прожигающий кожу ладони… Перевожу Гермеса, но и он переводит меня. Из-водит. У-водит. При-водит. К-себе-другому. К-нему-своему. Пере-вожу, чтоб уютно жилось: Мне и ему, и всем, кто меж нами. И — снова здорово. Опять двадцать пять. Челнок пониманья сновал и сновал Меж мною и мной, неуют разжигая… Де-гер-ме-ти-зи-ру-ю Слово Гермеса и жест. Купно: и то и другое. Но… в разные стороны — Оба — Слово и Жест. Остается душа. А чья? Неизвестно. Назову ее болью тоски: Всех — друг по другу.«Божественная комедия» и алхимический миф
Данте и… музыка, искусство, философия, наука… Исследовательский лот, едва коснувшись дна «Божественной комедии», вновь выброшен на вновь непроницаемую поверхность этого на самом-то деле поистине бездонного — безмерного — великого текста. Можно начинать сначала.
Но можно и расширить ряд сопоставлений. Пусть этим сопоставляемым станет средневековая алхимия, со-бытие которой с Дантовой «Комедией» очевидно (посмертная судьба Капоккьо и Гриффолино). Но механизм сопряжения этих двух в высшей степени значимых реальностей средневековой культуры до поры сокрыт. Попробуем сопоставить их, наведя электронную камеру-обскуру сперва на частное и «видимое» (цвет алхимического рукотворения — свет в «Комедии»), а потом на всеобщее и «слышимое» (алхимический миф — жизнь этого мифа в «Комедии»).
Обратимся к Осипу Мандельштаму — его этюду о Данте. А именно к тем его местам, где к «Божественной комедии» применена, так сказать, фразеология точного естествознания XX века.
«Музыка и оптика образует узел вещи». Данте «мечется между примером и экспериментом»1. «Музыка здесь не извне приглашенный гость, но участник спора; а еще точнее — она способствует обмену мнений, увязывает его, благоприятствует силлогистическому пищеварению, растягивает предпосылки и сжимает выводы… роль ее чисто химическая»2. Прочтем также: «химическая природа оркестровых звучаний», «химически реактивный оркестр»; дирижерская палочка — «танцующая химическая формула» [203] . «…Тембр — структурное начало, подобно щелочности или кислотности того или иного химического соединения. Колба-баллада с ее общеизвестностью разбита вдребезги. Начинается химия с ее архитектонической драмой»4. И наконец: «Дант может быть понят лишь при помощи теории квант» [204] .
203
Там же. С. 40.
204
Там же. С. 76.
Существенно здесь двойственное видение материи: она — и вещество и излучение сразу. Свет (цвет), звук (и то и другое — волны) и фиксированное в объеме тело — для Данте равновесное существо. Такой взгляд — алхимический взгляд. Но есть и отличие. Иерархия металлов, принятая у алхимиков, и описание свойств металлов для Данте — не самоцель. Не металлы — предмет приложения рук. Они — скорее пример; но радикально переосмысленный пример:
В горе стоит великий старец некий; Он к Дамиате обращен спиной И к Риму, как к зерцалу, поднял веки, Он золотой сияет головой, А грудь и руки — серебро литое, И дальше — медь, дотуда, где раздвой; Затем — железо донизу простое, Но глиняная правая плюсна, И он на ней почил, как на устое [205]205
Здесь и далее цит. в переводе М. Лозинского.
«Прообразом исторического события в природе служит гроза. Прообразом же отсутствия события можно считать движение часовой стрелки по циферблату. Было пять минут шестого, стало двадцать минут. Схема изменения как будто есть, на самом деле ничего не произошло. Прогресс — это движение часовой стрелки, и при всей своей бессодержательности это общее место представляет огромную опасность для самого существования истории» (Мандельштам О. Цит. соч. С. 77).
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 136.
Цит. по: Lindsay J. The origins of alchemy in Graeco-Roman Egypt. N. Y., 1970. P. 348–349.
(«Ад», XIY 103–111).
Снята идея трансмутации. Металлы сосуществуют здесь и теперь, там и тогда — повсеместно, всегда. Намечена лишь иерархическая последовательность. А эссенция «золотости», заключенная и в железе (согласно алхимической доктрине), во внимание не принята. Но в Дантовой иерархии металлов за железом глина — самое несовершенное из сотворенного. Она и есть тот устой, на котором держится все. Металлы здесь не сами по себе. Они — аллегории железного, медного, серебряного, золотого веков и как бы уравнены в правах. Различия стерты:
«Сейчас» и «тотчас» сходствуют не боле, Чем тот и этот случай, если им Уделено вниманье в равной доле(«Ад», XXIII, 7–9).
Но если трансмутации металлов оставлены для поддельщиков Капоккьо и Гриффолино, реальные превращения в адской потусторонности явлены в алхимическом многоцветий:
И оба слиплись, точно воск горячий, И смешиваться начал цвет их тел, Окрашенных теперь уже иначе, Как если бы бумажный лист горел И бурый цвет распространялся в зное, Еще не черен и уже не бел. «Увы, Аньель, да что с тобой такое? — Кричали, глядя, остальные два. — Смотри, уже ты ни один, ни двое». Меж тем единой стала голова, И смесь двух лиц явилась перед нами, Где прежние мерещились едва