Я спустился на пару шагов с тропы, чтобы попытаться все-таки отыскать Маршалла. Я поступил, конечно, глупо, но я думал, что удар, который я нанес Шляйхеру, успокоит его надолго. Но внезапно я снова услышал за своей спиной какой-то шум. Обернувшись, я увидел Шляйхера, пытавшегося встать на ноги, и если у меня раньше и оставались какие-то сомнения, то сейчас они исчезли — этот человек был совершенно и безнадежно сумасшедшим. Он уставился на меня глазами не человека, а зверя — для многих зверей было бы оскорбительным такое сравнение. Я двинулся к нему, двинулся безжалостно, готовый ко всему.

Я был достаточно осторожен, чтобы не подпустить его слишком близко к себе. Руки у меня были длиннее, и когда он приблизился, я стал наносить ему удар за ударом. Я почувствовал, как под моим кулаком сломался его нос. Кровь хлынула оттуда и из пореза под глазом. Как только мне удалось буквально перевернуть его вверх тормашками, я уже собирался усесться на него, но он снова поднялся, рыча, как волк-людоед. Наконец, бросившись на меня с блокировкой как в регби, он сбил меня с ног, и мы вместе упали на землю. Но тут ему не повезло. Мне кажется, я уже упоминал, что мой вес достаточно велик, и я, падая, обрушился всем весом ему на живот, полностью подняв под себя. Он боролся до последнего вздоха, и у меня со своей стороны не было к нему никакой пощады. В такой ситуации не следует соблюдать боксерские правила маркиза Куинсберри. Он действительно отбивался коленями, прижав обе руки к своему брюшку, с хрипом в горле. Но, как раз когда он стал на колени, хотя это и могло быть позой мольбы, я наклонился и нокаутировал его снова. На сей раз я знал, что он не поднимется.

Через минуту я с большим облегчением увидел Маршалла, бегущего по тропе. Он проклинал самого себя за свою неловкость, которая на самом деле могла бы привести к куда более печальным последствиям. Однако, хорошо все, что хорошо кончается, как говорил Шекспир, и теперь наша работа была сделана. Продолжая бдительно следить за лежавшим на земле Шляйхером, Маршалл принялся за мои раны. Мы оба не были уверены в последствиях этого ужасного укуса на моей шее. Мы знали, что укус бешеной собаки опасен, а опасен ли укус сумасшедшего человека? Мы решили, что прямо сейчас оттащим Шляйхера в деревню, где можно будет тщательно обработать мои раны.

Когда мы попытались поднять его, я почувствовал, что у меня осталось совсем мало сил. Было ли это боязнью последствий укусов, или сама борьба отняла у меня больше усилий, чем я рассчитывал — и я должен сказать, что это приключение отнюдь не было приятным, особенно, когда я понял, что Шляйхер — безумец — но, когда я поднял свою жертву со своей стороны, у меня едва хватило силы, чтобы удержать его. Но Маршалл был человеком тренированным и в наилучшей форме, потому он схватил Шляйхера нельсоновским захватом и легко потащил его, закинув, как пожарный, на плечо. Мы не пытались привести его в сознание, для наших целей было лучше, чтобы он продолжал пребывать в бессознательном состоянии.

Мы прошли так с четверть мили, когда я внезапно увидел самого Ллойд Джорджа, поднимавшегося на холм. Очевидно, он совершал свою обычную утреннюю прогулку немного раньше, чем мы ожидали. Если бы он пришел на несколько минут раньше то у него наверняка бы случился ужасный шок — ведь он встретил бы самого себя, с кровавыми ранами на шее и на лице! В данном случае у нас было время лишь для того, чтобы связать Шляйхера за кустами, а мне остаться с ним. Маршалл остался на тропинке. Премьер-министр хорошо знал его, и если премьер-министру пришлось бы встретить кого-то на тропе, то это должен был быть человек, по меньшей мере, известный ему. Ллойд Джордж прошел мимо, весело поздоровался с Маршаллом и остановился, чтобы переброситься с ним парой слов. Затем он пошел дальше шлепающими шагами, так никогда и не поняв, что лежало за кустами, и не узнав — возможно до сегодняшнего дня — как близка тогда была его смерть.

Шляйхер так и не предстал перед судом. Как я и ожидал, он был признан сумасшедшим и поэтому невменяемым. Его направили в психиатрическую больницу Бродмор до конца его дней. Чтобы у меня была хорошая «легенда» для Генерального штаба в Крейцнахе, одна из ведущих газет напечатала короткую заметку о том, что человек, напавший на армейского офицера в Даунсе близ Уолтон-Хит, был признан сумасшедшим и направлен в Бродмор. Я вырезал эту заметку и взял ее с собой в Германию. Мне хотелось бы сейчас точно назвать номер и дату этой газеты, но по глупости я не сохранил ее и сейчас не могу вспомнить с уверенностью; но это было точно в сентябре 1917 года, а газета была «Дейли Телеграф».

По странному совпадению — а странные совпадения, несмотря на злоупотребления ими в романах, бывают и в жизни — Шляйхер умер вечером 11 ноября 1918 года, когда огромные толпы народа отдавали дань уважения человеку, которого он пытался убить. Интересным могло бы быть исследование — как изменился бы ход войны, если бы Шляйхеру удалось убить премьер-министра. У меня мало сомнений — если бы войну продолжал вести человек с меньшей энергией, чем Ллойд Джордж, она не закончилась бы в 1918 году. Возможно, что ее результат не был бы таким успешным с нашей точки зрения. Пусть даже нынешний мир довольно мало нам дал, кто знает, какова была бы наша судьба при возможной альтернативе!

Удостоверившись, что мои раны неопасны, пройдя неизбежный перекрестный допрос в Военном министерстве и договорившись с Мэйсоном о некоторых новых методах связи, я вернулся в Германию. Там мне был оказан блестящий прием. Мой рассказ — о том, как я переоделся в британского офицера, встретил Шляйхера, дрался с ним и нокаутировал его, как он был признан сумасшедшим и отправлен в сумасшедший дом — был, конечно, воспринят без вопросов, тем более — подкрепленный газетной вырезкой. Я был очень рад, что не только мой непосредственный начальник, но и сам генерал Людендорф дал мне понять, что доволен моей работой. Приглашение на ужин к генералу Гинденбургу было другим следствием моего небольшого подвига. Эти ужины у старого фельдмаршала мне всегда нравились. Я очень любил этого старика. (Я всегда буду вспоминать добрым словом фельдмаршала. После войны я время от времени видел его. В конце своей жизни он был уже глубоким старцем, в нем трудно было узнать победителя Танненберга и человека, чье мужество выстояло даже под ударами поражений последних дней войны. Несколько месяцев назад мне пришлось исполнить печальный долг, присутствуя на его похоронах. Я представлял там английскую газету. Я сидел в грандиозном мемориале, посвященном победе под Танненбергом; многие люди, сидевшие вокруг, были мне знакомы. Все еще живые немецкие полководцы военных лет присутствовали тут: все, за исключением Людендорфа.)