Шрифт:
— Нам?
— Тебе.
— Не знаю.
— Ой. Ой. Ой, — произнесла она, взяв одну руку в другую и буквально их заламывая. — Может, что-нибудь я смогу? Господи, Боже мой.
— А ведь могла.
— Я? Из-за меня, что ли?
— Да.
— Но зачем?
— Затем, что я любил тебя. — Помню, это было правдой, хоть и не помню уже, как это — любить ее.
— Любил? Любишь? — переспросила она.
— Потому что ты единственный человек, который умел все превращать в любовь.
— Любовь?
— Наслаждение, темнота, искренность, пение и смех. Любовь.
— Смех?
— Видимо, в этом и был твой секрет. Ты умела смеяться.
— Да, я знаю. Знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
— Подвинься немножко. Трудно дышать.
— Мне тоже. Это не я. Я не давлю на тебя.
— О Господи. Что происходит? Мне не вздохнуть.
— Да не волнуйся. Это ураган.
— Знаешь что, Ланс…
— Что?
— Давай уедем.
— Куда?
— Куда хочешь. Можно начать все заново. Ведь только я могу сделать тебя счастливым. — Как ни странно, она это произнесла довольно небрежно, словно ей было в общем-то все равно. Она тоже понимала, что «великих переломных моментов» в жизни больше не осталось. Она даже дернула меня за куртку, по старой привычке вытащив из нее торчащую нитку.
— Это верно.
— Я знаю, и я знаю как, и ты знаешь, что я знаю как.
— Да.
Действительно, так оно и было.
Видимо, мы были всерьез отравлены метаном, потому что рев урагана переместился внутрь черепа, и я едва слышал, что она говорит. Она бредила. Она опять что-то говорила, но даже и не ко мне обращаясь. Вспоминала детство, Техас и то, как ходила в город по субботам, прихватив с собой в мешке из крафт-бумаги нарядные туфли, которые переодевала на мосту, а старые совала под насыпь, в трубу водосброса.
— Я, что-то я… — начала было она. — Что со мной?
— Что?
— Знаешь, есть вещь, о которой ты никогда не догадывался. С тобой мне приходилось быть или… или… но никогда я не ощущала… гм… себя женщиной. На время это было ничего, нормально. О-о-ох. В глазах темнеет. Я умираю.
— Нет. Это погасла лампа.
Я сидел на кровати и думал: как лампа могла погаснуть? По сей день не могу этого понять. Может, я слишком глубоко закрутил фитиль?
— Погоди-ка, — сказал я и пополз на четвереньках к лампе. Зачем я ей так сказал? Погоди. Может, хотел узнать у нее, что можно сделать, чтобы начать с начала? Так, шутки ради. Да. Я тоже бредил. Забыл уже о метане и размышлял о том, как куда-нибудь с ней уеду.
Перед тем как зажечь лампу, я сел на пол, поставив ее между собой и кроватью.
— Ты и впрямь думаешь… — начал я, выкрутив фитиль повыше и чиркая спичкой. Десятую долю секунды я еще видел ее во вспышке — она лежала на боку, совсем как Анна, поджав колени, руки ладонями вместе положив под щеку и устремив на меня темный, пристальный взгляд.
Комната беззвучно вспыхнула. Все озарилось разноцветным сиянием, и все пришло в движение, но звуков не было. Меня сдвинуло и куда-то понесло. То есть впервые за тридцать лет меня сдвинуло с той мертвой точки, к которой пришла моя жизнь. Значит все-таки существуют переломные моменты, подумал я. Вращаясь, я медленно летел во мрак, как Люцифер, изгнанный из ада, раскинув огромные крылья на фоне звездного неба.
Я все сознавал. Я даже сознавал, что произошло. Бель-Айл взлетел на воздух. Интересно, любопытствовал я, почему первой не взорвалась комната Рейни? Потому что туда вела труба поуже, или потому что там я оставил на лампе стекло?
Должно быть меня вынесло сквозь стену, вместе со стеной, потому что я рухнул в крону огромного дуба, и сук, на который я опустился, прогнулся до земли и снова выпрямился. Когда я пришел в себя, щеку обжигало пламя. Но особо страшного пожара не наблюдалось. Крыша и верхние этажи дома отсутствовали, а пламя стелилось и местами горело даже вдалеке от здания, как бунзеновская горелка. Южный ветер относил жар прочь от меня. Я ощупал себя. Переломов не было. Осмотрел. Рука и плечо в крови. Но чувствовал я себя вполне сносно. Я встал, почему-то сунул руки в карманы и пошел к парадной двери, как делал это десять тысяч раз до этого. Жар, уносимый ветром, не опалял. Хотя я, вероятно, пробыл без сознания довольно долго. По большей части стена первого этажа рухнула. Второго этажа не было вовсе.
Что ты сказал? Как мне удалось обгореть?
Я нож искал. Пришлось за ним вернуться.
9
Какой прекрасный день! Не правда ли? Последний день сезона ураганов. Ураганы нам больше не грозят. Яркое утреннее солнце стоит высоко в небе, и его лучи преломляются в хрустальной чистой призме северного воздуха, которая их чуть приглушает, а значит в Новом Орлеане будет тепло, настанут чудные ноябрьские денечки. Все так спокойно здесь, все как всегда, не правда ли? Даже погода. К одиннадцати утра пьянчужки с Кэмп-стрит полезут изо всех щелей, растянутся на солнышке или свернутся, как коты, на порогах домов, чтобы вздремнуть чуток еще. Неплохая жизнь.