Я остановился, на нее глядя. Она шевельнулась.

— Как вас зовут? — спросил я ее.

— Анна, — ответила она. Все, больше она ничего не сказала.

Я решился сесть рядом. Она снова шевельнулась и опустила голову подбородком к груди, чтобы, скосив глаза, можно было меня видеть. Между век я заметил проблеск.

Узким смуглым лицом она напомнила мне Люси, разве что в нем не было той забавной хитринки, да еще маленького шрама над губой. Лицо ее ничего не выражало, сухие губы приоткрыты, как у спящей. Шрам у нее был, но не такой, как у Люси, — беловатый, рельефный, он шел ото лба к щеке: остался с тех пор, когда ее били и насиловали. Шрам проститутки. Помнишь, мы когда-то оба заметили, что все проститутки отмечены шрамами — шрамами от разрезов на животе после абортов и удаления матки, шрамами на лице от побоев, шрамами на ногах из-за дорожных происшествий, шрамами на руках от гнойников после инъекций наркотика.

— Вот, — сказал я. — Съешь это. — У меня в кармане было с полдюжины шоколадок «Херши», которые дал мне Малькольм (охранник? или он санитар?). Я снял с одной фольгу и протянул ей. Она не отозвалась. Тогда я положил шоколадку ей в рот.

Знаешь, что она сделала?

Выпростала одну руку, вынула изо рта шоколадку, наклонила голову, нахмурилась, посмотрела на нее, как ребенок, потом закрыла глаза, сунула обратно в рот и принялась сосать.

Да. Джекоби. Думаю, он тоже был с ними в тот вечер, когда я разговаривал с Элджином. Во всяком случае один их такой вечерний спор я помню.

Янос Джекоби был преисполнен собой. Моложавый коротышка с черной челкой, которая постоянно падала ему на глаза, и он все время отбрасывал ее резким движением головы. Капризный и вспыльчивый, он то ли был какой-то франкопольской помесью, то ли умело имитировал этот тип, а может, и то, и другое. Родом он был, кажется, из Бронкса. Его выговор постоянно менялся — он ведь тоже был актером и тоже не знал, кто он сам по себе. Сидя рядом с Марго, он не спускал с нее глаз, изворачивался в кресле так, что оказывался к ней лицом, а спиной ко мне. Еще он взял моду оборачивать свой акцент и даже ошибки к собственной выгоде, как делают иногда иностранцы. Подыскивая слово, он напрягал губы, как европеец, а найдя, протягивал ладони к лицу Марго, будто предлагая ей вместе с ним рассмотреть находку. И хотя он не обращал внимания на Рейни и Дана (интересно, это у всех режиссеров так положено — игнорировать актеров?), чтобы произвести впечатление, сам вовсю пользовался актерской мимикой и пластикой. Объектом была Марго. И она подпала под его чары. Глаза блестели. Щеки покрывались румянцем. Веснушки темнели. Ее взгляд скользил мимо меня, сквозь меня, словно я был пустым местом. Обращаясь к нему, она игриво подпихивала его плечом.

Мерлин, сидевший с другой стороны от Марго, был рассеян и, видимо, скучал. Черенком ложки он рисовал на скатерти длинные прямые. Время от времени Марго отклонялась назад и дотрагивалась до него, словно пытаясь вовлечь в разговор, но он только кивал.

Перед этим Мерлин и Джекоби успели поспорить: Мерлин настаивал на категорической необходимости действия и сюжета, а Джекоби высказывался изощреннее: «кинематографический язык», «семиотика фильма», «Гриффит [66] как мастер предметной соотнесенности видеоряда», «Метц, этот единственный критик, понимающий аллюзии и коннотации», и тому подобное. Полная чушь. Я решил не принимать в этом участия.

В конечном итоге Мерлин пожал плечами и умолк. Я так и не понял, пытался ли Джекоби а) перещеголять Мерлина, б) произвести впечатление на Марго, в) добиться и того, и другого или г) говорил искренне.

Также нет у меня уверенности и насчет того, почему Мерлин вел себя так отстраненно: то ли а) потому что Джекоби уделял слишком много внимания Марго, то ли б) потому что ему надоел Джекоби с его «кинематографической семиотикой».

Рейни и Дан уныло слушали. Моя дочь Люси умудрилась устроиться между ними и была на вершине счастья — просто вне себя от счастья сидеть рядом с Троем, в которого, по ее утверждению, влюбилась; однако, быть может, еще большим счастьем для нее было сидеть рядом с Рейни, которую она боготворила как прирожденную носительницу самых дорогих, а потому, как ей казалось, и самых недостижимых качеств: красоты, славы и особого «обаяния», — Люси даже не верилось, что такое бывает, — «обаяния», выражавшегося в том, что она назубок помнила имена членов киногруппы, имена их жен, имена прислуги и даже имена детей прислуги, а кроме того запросто общалась с Люси и ее подружками. Способность Рейни играть «как в жизни», «перевоплощаться», с точки зрения Люси, затмевала самые чудесные деяния святых. «Она самый замечательный человек на свете», — говорила мне моя дочь.

Я не находил Рейни замечательной. Она была на удивление мила — лицо сердечком и фиалково-синие глаза, которые, казалось, смотрели прямо тебе в душу из глубины ее души, — позднее я раскусил этот фокус: всего лишь немигающий взгляд и согнутая рука, подпирающая подбородок. Душа ее была пуста. Но она кокетничала со мной, и это было приятно. Единственное, что ее переполняло (кроме заботы о своем обаянии) — это страсть к какому-то оккультному калифорнийскому учению — И. Л. Д. или что-то в этом роде — кажется, Идео-Личностная Динамика. Она подробно мне о нем рассказывала. Я мало что запомнил, за исключением того, что оно более научно, чем астрология, и основано не только на влиянии звезд, но и на преобразовании магнитных полей, окружающих человека. Она утверждала, что существование этих полей или аур подтверждено с помощью специальной фотографии.

Взгляд синих, прямо кобальтовых глаз нацелен мне в душу с расстояния фута:

— Вы знаете, что у каждого магнитное поле неповторимо, как отпечатки пальцев?

— Нет.

— Оно говорит о личности точнее, чем астрология, потому что мы разные, хотя оба Козероги.

— Да?

— Многие скептически относятся к астрологии, но существуют научные доказательства.

— Понятно.

— Неужели вы не чувствуете, какие это открывает возможности?

— Возможности?

— Да, для будущего, для человечества, для предотвращения войн.

— Как это?

— Каждый может получить свою идеограмму, которая является научным отображением магнитного поля. Одни идеограммы могут оказаться сильнее других или несовместимыми с другими. Если у президента Соединенных Штатов окажется слабая идеограмма, глупо посылать его на саммиты. Это же идеальное оружие для борьбы с коммунизмом!

— Да уж, представляю.

Я заметил, что актеры всем интересуются поверхностно — политикой, сайентологией, [67] текущими событиями. Они вообще как бы не здесь, не в Луизиане то есть, носятся туда-сюда, как перекати-поле, то они вкатываются в очередную роль, то выкатываются из нее, то их заносит в «Христианскую науку», [68] то оттуда выносит.