Знаменитый горьковский призыв «к свободе, к свету» потому и подхватывался тысячами голосов, что означал прямой призыв к революции, и это было понятно читателям без лишних толкований. Накануне и особенно во время грандиозных революционных катаклизмов хорошо известные символы наполнялись новым, конкретно-классовым содержанием.

«Чтобы тьма была тьмой, — писал Луначарский, — надо противопоставить ей свет. Андреев боится его. <…>

Свет же истинный есть идеология рабочего класса, это свет истинный — и тьма не объемлет его!»

Раз Андреев боится «света», значит, боится и революции, и пролетариата! Такой вывод сделала и не могла не сделать в то время и в той политической ситуации революционная критика. Поражение революции 1905 года страшно обострило все противоречия и поставило интеллигенцию перед проблемой жесткого выбора. В 1905–1908 годах обозначился глубокий кризис политических партий, в том числе и партии социалистов-революционеров, к которой, судя по всему, принадлежал герой «Тьмы». Часть демократической интеллигенции, напуганная жестокими формами революции, отшатнулась от нее и пыталась переосмыслить значение революционного идеала. В 1909 году появился сборник, составленный частью из статей бывших «легальных» марксистов, Струве, Бердяева, С. Булгакова, под названием «Вехи», который непримиримый В. И. Ленин назвал «энциклопедией либерального ренегатства». Авторы «Вех» призывали к отказу от революционной идеологии, замешанной на нигилизме, атеизме и насилии и гибельной для России.

Кровь, бессмысленно пролитая 9 января, разгром петербургских и московских баррикад, словом, неудачи революции, которая привела, казалось, к еще худшему положению в стране — к виселицам и погромам, взывали к ответственности и ставили в глазах многих под сомнение этическую правомерность революции как таковой.

«Революция 1905–6 гг. и последовавшие за нею события явились как бы всенародным испытанием тех ценностей, которые более полувека, как высшую святыню, блюла наша общественная мысль», — писал М. О. Гершензон в предисловии к «Вехам».

Именно в этом контексте, в атмосфере надвигавшегося пересмотра идеалов русской революции, которые издавна служили светом для подавляющей части интеллигенции, и была воспринята социально-философская проповедь героя «Тьмы».

Но сам Андреев решительно не соглашался с такой трактовкой своего рассказа. «А эти мародеры — Мережковские, Гиппиус и прочие мистики и культуртрегеры, — пишет он Горькому в марте 1908 года. — Пока революция двигалась вперед, — тащили ее назад, за хвост, а теперь явились на поле сражения и обирают убитых».

Не удивительно, что, несмотря на обиду на Луначарского, он в целом высоко оценил сборник «Литературный распад» и резко отрицательно отнесся к «Вехам».

Казалось, и Горький понимал проблемы своего бывшего друга. Во всяком случае, переписка между ними пока не прерывалась. Более того, Горький звал Андреева к себе на Капри:

«Ехал бы ты, Леонид, сюда и жил здесь до поры, пока не выстроят тебе дом (в Финляндии. — П. Б.), — нечего тебе делать на этом рынке нищих, кои торгуют краденым тряпьем и грязными обносками гнилых своих душ.

Ты посмотри — что делают с тобой все эти хулиганы — ныне товарищи твои по сотрудничеству: основоположник их, Мережковский, ходит грязными ногами по твоему лицу, Гиппиус поносит тебя в „Mercure de France“, а в журнале Брюсова ты назван невеждой и дураком — это уже не критика, а организованная травля, гнусная травля, нечто невиданное в нашей литературе.

<…> Эх ты, дитя мое.

<…> Имей в виду и впредь — будут тебя гнуснейше травить, доколе не получат должного отпора, который, вероятно, придется дать нам, то есть с нашей стороны».

На Капри Андреев не поехал. Его отношения с Горьким стремительно ухудшаются, а в период русско-германской войны 1914–1919 годов перерастают в открытое противостояние Андреева Горькому. Во время войны Андреев возглавляет беллетристический отдел газеты «Русская воля», уже самим своим названием выражающей радикально-патриотическую позицию, которой держится и Андреев. Наоборот, вернувшийся в 1913 году в Россию Горький в созданном им журнале «Летопись» занимает пацифистскую позицию, а в своей статье «Две души» (декабрь, 1915) обращается к национальной самокритике, что выглядело уж совсем вызывающе, учитывая, что Россия находилась в состоянии войны.

У Горького всегда было двойственное отношение к русскому народу. С одной стороны, он считал его «изумительно», «фантастически» талантливым, с другой — не принимал его смирения перед жизнью, социальной пассивности. Даже дураки в России, по мнению Горького, «глупы оригинально», и нет более благодатного материала для художника, чем русские лица. Здесь Горький неожиданно смыкался с русским консервативным мыслителем Константином Леонтьевым. «Чем знаменита, чем прекрасна нация? — писал он. — Не одними железными дорогами и фабриками, не всемирно-удобными учреждениями. Лучшее украшение нации — лица, богатые дарованием и самобытностью» («Несколько воспоминаний и мыслей о покойном Ап. Григорьеве»).