— И Ивана Варавву знаете?!

— Знаю. Люблю его стихи.

— Я преподаю труд в ПТУ, — как-то расслабленно и доверительно заговорил Федор Петрович. — Иногда мы с ребятами стихи читаем. После работы, или от обеденного перерыва останется минутка. Бывает, свои читаем: они мне, я им. У меня есть про Варавву: «У меня в мастерской ребятишек орава, и все они любят поэта Варавву…» Это примерно то же, что про мою старушку. Увидите его, — привет' от любителя его стихов. А если запомните эту мою строчку про него и прочтете ему — спасибо большое! Мол, от Федора Петровича Журавского.

— А вы заходите к нам в писательскую организацию на Коммунаров, 59 и сами прочтите ему свои стихи.

— Вы шутите!

— Нисколько.

— Ну гдела!.. — откинулся он на спинку сиденья и ла

донью прошелся по взопревшей лысине. — А вы откуда их всех знаете?

— Так уж пришлось.

— Ну и порасскажите про них.

— Про кого именно?

— Ну вот хотя бы, — Федор Петрович быстро полистал книгу. — Туг есть рассказ про Никифора Мамку. Во! «Возвращение Никифора Мамки». Фамилия такая чудная. Хотя у нас на Кубани и почуднее бывают.

У Виктора Лихоносова, например, вычитал — Попсуй-шапка. Так вот, этот Мамка воевал в составе пластунской казачьей сотни. Тут вот я подчеркнул: «…перед боем обязательно брился», потому как «бой есть самое большое испытание для бойца». Однажды он не успел побриться. Так переживал! Во!

Федор Петрович вскинул брови, подчеркивая этим важность того, что он сказал.

— А ехце чистое белье надевают, — дополнил я.

— Да. Это традиция воинов всех времен и народов. Ну вот мне про этого, как его, — он снова заглянул в нужную страницу, — про автора этого Никифора Мамки — Владимира Алексеевича и расскажите. Тут написано, что он умер…

— Да, умер. Царствие ему небесное. Так нынче принято? У него о пластунах книга написана. И знал я его много лег. Простой был в обращении. С ним и поговорить и пооткровенничать… — Я умолк. Что еще я могу сказать про Владимира Алексеевича Монастырева? Оказывается, ни чего особенного. Оказывается, не только кубанский читатель плохо знает своих писателей, но мы сами мало что знаем друг о друге. — Основательный был, надежный человек, — добавил я и умолк.

— Выдергивает потихоньку Костлявая нашего брата, — проговорил Федор Петрович, очевидно понимая мои затруднения. — Скоро все там будем. У многих уже дата кончины обозначена. Соколова, Попова, Монастырева. А Попова вы знали?

— А как же! Знал. Большой такой. Бывало, идет по Красной, возвышается над всеми. Всегда приветливый Всегда у него веселая байка в запасе. Партизанил в белорусских лесах. А потом в Югославии. С Тито был знаком!..

Мы помолчали. Уже перед Сочи Федор Петрович заговорил как-то смущенно.

— Так хочется поделиться болью душевной о том, что пережили. О том, как досталось нам под теми Зееловскими высотами. Все собираюсь написать. Тетрадь общую купил. Настроюсь, сяду, напишу пару строк, а потом плачу. Поплачу, поплачу да и закрою тетрадь. На том кончаются мои литературные труды. Чего не дано, того не дано. Наверно, так и унесу с собой в могилу эти невысказанные слезы. Да и кому они теперь нужны?..

Я заметил — к нашему разговору прислушивался молодой мужчина в каскетке. Потом стал откровенно посматривать на нас. Потом попросил:

— Можно посмотреть книгу?

Взял и что-то там подчитывал до самого Сочи. Возвращая, спросил:

— А где можно ее купить?

— В книжном магазине, наверно, — пожал я плечами, вспоминая огромные книжные развалы на улицах Краснодара, на которых во всей своей бесстыдной красе выставляются несчетные издания порнухи, чернухи и злобы человеческой.

— А нег в магазинах, заходите к нам на Коммунаров, 59…

Он достал блокнот и черкнул туда адрес.

— Обязательно зайду.

Октябрь 1995 г.

Я хорошо помню, как заговорили в свое время о Шукшине, Белове, Распутине, о нашем Лихоносове, о Солоухине… И многих других, чьи имена как-то сразу вспыхнули и засияли на литературном небосводе. И до сих пор они на слуху. Но я ни разу, нигде не читал и не слышал, чтоб они высокопарно окрестили свои творения явлением века.

О нашем Саше Драгомирове, прошу прощение за лег

кую фамильярность, именно так мы называем его между собой (симпатичный парень!), тоже сразу заговорили. Но… Сначала вроде бы со знаком плюс — книгу выпустил молодой человек! Потом этот плюс стал плавно переходить в минус. По мере того, как люди знакомились с его творениями. Особенно после выхода в свет его книги «Игроки наживы».

Твердая обложка белого цвета, на ней точечный портрет какого-то Двуликого Януса женского пола и внизу, в правом углу, — красная полоска, изображающая ленту, какой у нас обычно перевязывают подарки. На этой «ленте» написано, ни много, ни мало, «Русская проза конца XX века».