— Примкни штык, парень, — напомнил Франсуа.

Вернер начал искать вокруг себя штык и полностью растерялся от приближающейся схватки. Спроси в этот момент его имя, оно было бы последним, что он вспомнил бы. У него была всего минута, чтобы запомнить ночную беседу, все советы Франсуа, вспомнить его рассказ о мальчишке из Вердена, который погиб из-за своей неопытности и боязни. В эту секунду надо было проявлять характер, который до этого сидел где-то глубоко в душе. Это надо было сделать сейчас, в данный момент, а не когда захочется или когда будет настроение. Хочешь ты или нет, но ты примешь правила игры, которые установила мать-природа, или ты умрешь. Вернеру надо было встать и проявить те качества, которые он никогда не проявлял ранее. В обычной и мирной обстановке люди меняются годами, проходя консультации с психологами, да и то не у всех получается, а здесь всего минута — и нужно принять то решение, к которому ты никогда не готовился. Словно выйти на сцену перед многотысячным стадионом, зная, что ты не умеешь петь, и опозориться — ведь не каждый решится на это. Пришёл час действовать, а не предаваться сладким мечтам. Если в этот момент он не встанет и не соберется, то никогда не узнает тех вещей, о которых до сего момента и не догадывался. Если он не соберется, то так и не узнает, что Агнет никогда не была девушкой Хайнца и всегда противилась его ухаживаниям. Если он не встанет и не будет сражаться, то так и не узнает, что автором любимой книги его будущего внука был человек, сражавшийся против него в этой битве. Если он сейчас не встанет, то он не вспомнит в будущем президенте Франции пленного, с которым ему пришлось общаться. Если он не встанет, то не увидит это место через много лет. Он так и не поймет многих вещей, о которых ему говорил Франсуа, он не поймет эту жизненную философию, он не познает цену потерям. Если он сейчас не встанет, то никогда больше не увидит Агнет, хотя в эту секунду он о ней и не думал. Если он не встанет, то тьма навсегда поднимется перед его глазами, и никогда больше он не увидит света, никогда больше он не сможет радоваться утреннему солнцу. Если он не решится сейчас собраться, то все потемнеет, потемнеет навсегда.

Немецкие и французские солдаты, словно волна об волнорез, столкнулись в нескольких десятках метров от воронки Вернера, и завязалась страшная рукопашная, не на жизнь, а на смерть. Людская масса стала перемещаться ближе к траншее, и через несколько секунд Вернеру предстояло убить или быть убитым.

— Удачи, Вернер, — улыбнулся Франсуа и выскочил из воронки для участия в сражении.

Вернер высунулся из воронки и смотрел, как Франсуа убивает его товарищей, озаряясь в солнечном свете, который прорезался сквозь людей. Сам Вернер не решался сражаться, пока на него не побежал француз со штыком, как когда-то Франсуа бежал на того мальчишку под Верденом. Вернер стоял и смотрел на него, с винтовкой в руках, где-то подсознательно прокручивая ту ситуацию, рассказанную французом. Он навел винтовку на бежавшего и выстрелил. Француз, опустив штык, но оставаясь на бегу, врезался в немца, и они, столкнувшись, вместе упали на двухметровую глубину, на самое дно воронки. Франсуа в этот момент колол уже третьего немца, показывая мастерское владение оружием. Вернер, лежа под тяжелым телом, выбрался из-под убитого, выпученными и испуганными глазами посмотрел на свою ладонь и увидел кровь. Начав стонать от испуга и отвращения, он поднялся по скату воронки, посмотрел на тело лежащего немца, у которого он брал дневник, взял свою винтовку и, закрыв глаза, побежал в гущу событий. Крики сменялись похабными фразами с обеих сторон в адрес друг друга. Все что-то кричали, но разобрать это было невозможно. Вернер пробежал так метра два, но врезался в чью-то спину и потерял равновесие. Он увидел, как какой-то француз налег на лежащего немца и пытался заколоть того ножом, но немец сопротивлялся одной рукой, держа руку врага с ножом перед собой, однако нож медленно приближался к его грудной клетке. Увидев это, Вернер схватил свою винтовку, побежал на помощь к немцу и всунул штык в спину французского солдата, который, издав дикий крик, перевалился в обратную сторону от Вернера. Обстановка царила ужасная: людей резали, кромсали, штыки кололи куда угодно, в пах, глаза, протыкали шею. Большинство солдат бросали винтовки и хватались за лопатки, ими было легче орудовать. Так, один француз, воткнул лопату в лицо немецкого солдата, прямо по вертикали, лопата так и застряла в черепе. Тысяча мужчин резала друг друга, словно скот на бойне, не испытывая при этом никакой жалости и милосердия. Это были банкиры, цирковые акробаты, юристы, учителя, врачи, повара, инженеры, писатели, маляры, строители, детские воспитатели. Кто-то кому-то в суматохе и психозе откусывал нос. В жизни у них у всех есть семьи, дети, они любят их, но здесь они — безжалостные животные, убивающие просто так и чтобы выжить, нужно становиться таким же. Вдруг Вернер получил удар кулаком в щеку и упал — это был Франсуа. Ударив Вернера, он разрубил лопатой шею следующему солдату. Вернер встал и побежал в сторону своей воронки, но на полпути его левое плечо прорезал случайный осколок от снаряда. Французы тренировались убивать немцев под Верденом, имели огромный опыт войны, но всего лишь поранили ему плечо. Упав на землю, он стал чувствовать жжение. Лежа на земле и держась рукой за плечо, Вернер смотрел на всю эту суматоху. Повернувшись, он увидел картину, которая навсегда осядет в его памяти: где-то в людской «мясорубке», среди сотни беспорядочно бегающих туда-сюда людей, он увидел Франсуа, который стоял в боевой готовности перед немецким солдатом последнего призыва. Тот в свою очередь с испуганным взглядом смотрел на своего врага, держа перед собой винтовку, которая чуть тряслась в руках новобранца. Его детское лицо было невинным, под носом были детские усики, напоминающие пушок, а в глазах поселился необратимый страх. Неожиданно Франсуа вытянулся перед ним, опустив лопату, и из боевого положения встал так, словно перед ним его друг. Еще с секунду они с мальчишкой смотрели друг другу прямо в глаза. Франсуа вспомнил жену, дочку, посмотрел в небо и снова на мальчишку, который сделал движение руками, и острый штык винтовки, словно меч в ножны, вошел в тело Франсуа. Немец посмотрел на него, выдернул штык, и как ни в чем не бывало убежал, растворившись в толпе.

Франсуа еще чуть постоял, оскалив зубы от боли, после чего упал сначала на колени, потом на спину, поджав ноги и головой ударившись о землю. Каким бы грубым и циничным он ни был, но сущность человека всегда проявляется, когда он умирает. Его губы дрожали, а зубы стучали друг об друга. В этот момент с ним были Вивьен и Жаклин, он отправлялся к ним. Но с ним был еще и Вернер, который все-таки, находясь в страхе, лег на землю и медленно подполз к раненому другу.

— В-вернер, — чуть слышно простонал Франсуа, взяв немца за руку.

— Месье, Вы держитесь, молчите, и набирайтесь сил. Скоро они отступят, а мы останемся тут, притворившись мертвыми, и доползем до воронки.

— Лё… кие, — захлебываясь в крови, проговорил Франсуа.

— Что, месье, что у Вас?

— Л-л-лёгкие, Вернер, это к-конец. Ты, главное, береги себя, ты еще молод, и у тебя вся жизнь впереди. Не забывай наших бесед.

— Конечно, месье, я никогда не забуду, — отвечал Вернер.

— Вернер, запомни, нет ближе союзника, чем враг.

— Боже, месье, у Вас кровь изо рта, молчите, ничего не говорите.

— Мама, мама, мама… — уже легким шепотом проговаривал Франсуа, уходя куда-то в далекий край, откуда за миллионы лет еще никто не вернулся. Никто и никогда.

Последними его словами были имена его жены и дочери. После того как Франсуа умер, французская пехота стала отступать под гнетом немцев, и Вернер, собрав все силы, схватил винтовку и с криком побежал вперед, в атаку, держа в мыслях человека, который мог убить его в этой толпе, но стал для него самым близким.

Французы отступали к Биашу, и немецкая пехота, догоняя их, вклинилась во французские позиции. Французы уже были морально сломлены, и упорство немцев надломило их окончательно и бесповоротно. Французский батальон стал отступать, в панике бросая все свое оружие, они спасали только свои жизни — единственное, что у них осталось на этом свете. Отступавшие убегали по траншеям в крайний окоп, а из него — в дальнюю линию обороны, которая находилась в низине перед опорным пунктом. Вернер вбежал в Биаш одним из последних, и его переполнял адреналин, словно хотелось еще и еще. Городок предстал перед наступавшими разоренными руинами. Стены домов были единственным, что уцелело. Как таковой, обороны города не было. Позиции в городе защищал только один арьергард, прикрывавший отступление своих солдат. Но и прикрывающие тоже вскоре пустились в бегство.

Немецкая пехота заняла круговую оборону в ожидании контратаки. Выстрелы уже слышались не так часто, и можно было различить стрельбу отдельных солдат. Были слышны лишь стоны, всхлипывания и захлебывания в крови. Солдаты стали оглядываться, ожидая дальнейших приказаний, но майора Райнера нигде не было. Командование на себя взял его заместитель — капитан. Он приказал перенести французские пулеметы на обратную сторону городка, опасаясь, что французы предпримут попытки вернуть Биаш и занять окопы, окружающие городок. Неожиданно майора под руки привели на центральную улочку города, куда сносили большинство раненых. В одном из подвалов оборудовали госпиталь, и там было вполне безопасно для майора. Он получил легкое ранение в ногу и во время атаки остался лежать на нейтральной территории перед городком, но после того как его принесли, он организовал оборону, обеспечил связь с дивизией. Опорный пункт Биаш был взят. Но потери Райнера составляли больше половины, а оставшаяся часть была измотана окончательно. Произойди французская контратака, то она смела бы несколько десятков солдат майора обратно на их позиции. Райнер еще будет проигрывать, но это будет в будущем, а сейчас он победил, это была его маленькая, хотя и Пиррова, победа. Оставшаяся горстка героев — кто они? Те, кто останутся в живых, разбредутся через несколько лет по своим домам, а их имена никто и не вспомнит.

Трупы убитых французов растаскивались в наиболее глубокие воронки и закапывались слоем земли, перемешанной с камнями, кровью и тем, что лежало на поверхности. Тела немцев были отосланы в тыл для захоронения. Город был настолько маленьким, что с одного конца на другой можно было дойти за каких-то пять-десять минут, и Вернера удивило, что за две параллельные улицы сегодня полегло столько народу. В город вбежал уже батальон прикрытия, и безопасность опорному пункту была обеспечена. Рядовой Гольц шел улочками разбитого города, которые вывели его на когда-то красивую площадь. От неё осталось лишь только «мертвое поле», через которое змейкой вились траншеи, местами покрытые досками. Площадь украшала некогда красивая церковь, разрушенные купол и стены которой выдавали лишь частички её былой красоты. Вернер увидел деревянный ящик из-под снарядов и, словно мешок с картошкой, рухнул на него без сил.

Все его мечты испарились, и он все-таки стал тем, кем когда-то себя представлял, — он стал героем, но этим героизмом он не гордился и его не приветствовал. Реальный же героизм вызывал у него слезы и боязнь, тошноту и слабость. Он наконец-то увидел реальность, и она была суровой, кровавой. Он увидел изнанку жизни, через которую прошел, и когда-то он сможет сказать с гордостью: «Я был на Сомме». Глаза этого стеснительного мальчишки по-прежнему выдавали детский максимализм и наивность. Его брови, как всегда, были чуть приподняты вверх, словно он нашкодил и признает это. Он был одним из немногих, кто не потерял человеческого облика, в ком еще жили душа и сострадание. Он не стал тем отважным героем, изменившим ход войны, не убил много врагов и не спас страну. Он увидел настоящую войну, которая окутала его своими лапами, только высвободится из этих лап будет почти невозможно уже никогда. Он — маленький Вернер, от которого ничего в этом мире не зависит. Кем бы он ни был в своих мечтах, но здесь он обычный человек. Какие бы образы он себе ни придумывал и кем бы себя ни представлял, он всегда будет знать, что есть госпожа реальность, и в любой момент она может прийти и показать ему, кто он на самом деле такой. Можно рассуждать о своем величии где-то далеко от войны, в тихой и темной комнатке, но реальность всегда следит за тобой. Мир — это не речка, мостик и луга. Мир — словно злая собака, бегущая за тобой всю жизнь, и она укусит тебя именно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Что бы ты ни сделал в своей жизни, какие бы миллионы ты ни заработал, какую должность ни получил, умирать ты всегда будешь так же, как и любой бедняга, не имеющий даже корки хлеба. Заставь идти в атаку на пулемет президентов и королей всех стран, и все они будут умирать так же, как и Руди Байер, как Франсуа Дюфур, и все их требования и права исчезнут в одно мгновенье. Для кого-то война является концом пути, а для других — это уроки, которые, хочешь или нет, но ты выучишь. Вот что понял Вернер здесь, на войне. Он вечно чувствовал себя изгоем общества, думал, что он отсталый и не вписывается в этот мир. Он всегда считал себя хуже Хайнца, думая, что труслив на его фоне. Но мог бы Хайнц просидеть ночь в воронке с врагом и не сломаться? Мог ли Хайнц пойти в атаку, учитывая, что всю жизнь он только и делал, что флиртовал с девушками? каждый знает, что нет, не смог бы. И война была бы для Хайнца концом его пути, как и для многих молодых мальчишек, кто сложил свои головы на этих полях. Их сотни тысяч, и их имена неизвестны, их лица никто не помнит и не знает, но они творили историю. Поле битвы было усеяно сотнями тел, а ведь каждый из них надеялся, что выживет, но их лица навечно застыли в ужасающей гримасе. Вернер увидел дерево, растерзанное снарядами, черное от копоти, но живое. Он, как и всегда, грустно улыбнулся ему. Наклонив тело вперед, он уперся локтями в ноги и смотрел стеклянным взглядом в землю, положа руки на лоб. В любую минуту его могли убить, и он понимал, что в эти редкие мгновения можно поблагодарить кого-то, что он остался жив и пережил самую страшную ночь в своей жизни. Вся площадь словно заснула, отдавая дань уважения павшим на ней. Вокруг было тихо-тихо, лишь только солдаты, проходившие рядом, своими разговорами нарушали минуты тишины посреди войны. В город вбежал третий батальон для поддержки и укрепления позиций. Все что-то кричали, перетаскивали пулеметы, растаскивали различный инвентарь. Здесь, на войне они — сила, хотя и имен друг друга не знают. Здесь он ощутил то, что никогда не мог понять там, в другой жизни. За кафедрой университета ему не давали списать те, с кем он много лет знаком. А здесь незнакомые тебе люди, не знающие твоего имени, готовы были отдать за тебя собственную жизнь, прикрыть и просто помочь, только потому, что это их долг, и война стала для Вернера домом больше, чем родная Йена. Здесь его понимали и любили. Но война уйдет, окопы заплывут землей, он вернется в родной город и будет слушать от студентов, которые и хлопушек не слышали, как надо поступать в критической ситуации. Ему будут тыкать в библиотеках, в магазинах. С ним будут общаться как с ничтожеством. Но все это впереди, а сейчас Вернер Гольц просто сидит, потупив взгляд в землю. Он всегда будет их помнить, хоть и не знает никого, но никогда не забудет, никогда. Он медленно закрыл глаза, и из них потекли слезы, сильно отличающиеся от тех, что были ночью. В этих слезах были свобода и умиротворение. Мимо площади проходил строй солдат, они тянулись медленной колонной куда-то в другой конец городка. В начале площади, на ступеньках жилого дома сидел фельдшер с листом бумаги, быстрыми штрихами он зарисовал Вернера, сидящего в одиночестве на небольшом клочке земли, около каменных стен. Он не стал подходить к нему и просить попозировать для рисунка, а просто нарисовал откровенную сцену, где человек остается один на один с самим собой, и о чем он там себе думает, знает только он сам. Врач рисовал его со всей откровенностью — маленького человека большой войны.