— Вы говорили, что у вас останавливались и другие девушки. — Мэнн поднял глаза.

— Пять или шесть за последние несколько лет. — Китаянка оправила платье, готовясь к уходу.

— Имеете представление, куда они уехали?

Люси покачала головой.

— Вы мне еще понадобитесь, так как мне нужны кое-какие подробности. В частности, описание внешности этих девушек, их привычек и так далее.

— Разумеется, инспектор. — Люси согласно кивнула и мигнула. Улыбка ее, однако, изменилась и стала более естественной. — Все мы рады помочь нашей полиции. Ну а теперь, если у вас нет более вопросов, позвольте удалиться… — Она поднялась с места, поклонилась и выскользнула за дверь.

После ее ухода у Мэнна осталось впечатление, что Люси, несмотря на все недостатки, в сущности, неплохая женщина. И он не мог винить ее за избранную профессию. В определенном смысле он даже восхищался ее умением держаться в этой жизни на плаву, ибо хорошо известно, что Гонконг не самый лучший папаша для своих дочерей. Еще не так давно нежеланных детей женского пола вообще оставляли умирать на обочине. Теперь же для них придумали разного рода бордели, в том числе подземные и даже плавучие. Все для того, чтобы девчонки из народа не болтались зря по улицам.

Мэнн решил, что сделал все что мог и ему пора двигаться восвояси. Поблагодарив мама-сан и сказав, что скоро вернется, вышел из клуба и, миновав висевшие у входа изображения драконов и приносящих удачу рыб, направился к лифту.

Неожиданно двери раздвинулись, и из лифта вышли два важных господина. Один из них был не кто иной, как представитель китайского правительства Сун-Ят-Сен собственной персоной. Инспектор узнал его по газетным снимкам. Он находился в Гонконге по делам торговли и договаривался о создании новых коммерческих союзов и предприятий, не забывая при этом и о собственной выгоде. Второй гость клуба был того же примерно возраста, что и Мэнн, и, уступая последнему в росте не менее пяти дюймов, носил великолепно сшитый костюм, делавший его и значительней, и выше. Он держал себя очень уверенно, носил аккуратную прическу с тонким пробором и обладал худым, с выраженными скулами небольшим лицом, на котором словно навеки запечатлелось мрачное выражение. Глаза с нависающими веками и темными мешками казались непропорционально большими для его треугольной аскетической физиономии с запавшими щеками.

Чан и Мэнн несколько секунд гипнотизировали друг друга взглядом, после чего каждый пошел по своим делам. Они не всегда враждовали и одно время считались близкими друзьями, почти братьями. Мэнн даже спас Чану жизнь, когда они учились в английской школе и поехали на экскурсию в Озерный край. [4] Чан отошел слишком далеко от берега и провалился в донную яму. Он не умел плавать и начал тонуть, но Джонни его вытащил. С этого дня они стали лучшими друзьями, рассказывали друг другу сны, делились планами и почти все время проводили вместе, что немаловажно для приехавших из-за границы детей, воспитывавшихся в строгой обстановке закрытой английской школы. За год до окончания школы они оба, как обычно, поехали на летние каникулы в Гонконг. Проведя вместе вечер, они расстались у дома Джонни. Когда Мэнн вошел в дом, он обнаружил, что его отца схватили боевики триады. Они подвергли его мучениям и пыткам, а сына заставили на это смотреть. Потом казнили отца, и Джонни видел это во всех подробностях. После этого мальчики дали клятву, что будут вместе бороться с триадой всю свою жизнь. Но только один из них сдержал слово. Другой же присоединился к врагам.

Встретившись с Чаном, Мэнн некоторое время пребывал в страшном напряжении. Его большое сильное тело требовало драки с человеком, которого он ненавидел всем сердцем. Джонни, однако, знал, что, ударив или избив Чана, получит лишь кратковременное удовлетворение. На час или два, не больше. Таким способом противника не уничтожишь, а Мэнн добивался именно этого. Потому что Чан не только присоединился к врагам. Он сам стал его врагом, причем худшим из них. Прежде чем войти в кабинку лифта, инспектор проводил взглядом гостей клуба. Неожиданно Чан обернулся и тоже посмотрел на него.

«Почаще оборачивайся, Чан, ибо я всегда буду наблюдать за тобой и в один прекрасный день достану тебя».

После интервью с Мэнном Люси вернулась в комнату для переодевания и стала ждать, когда назовут ее номер. Этот «второй дом» для местных обитательниц представлял собой большой прямоугольный зал, имевший около пятидесяти пяти метров в длину и двадцати — в ширину. Обстановку составляли многочисленные индивидуальные шкафчики, помещавшиеся слева от входа, и большие зеркала — справа. Перед зеркалами располагались столы и длинные скамейки. Здесь принимали пищу, наносили на лицо косметику и даже спали. Вокруг стояли стулья и табуреты, которых всегда не хватало.

В зале толпилось множество девушек, напоминавших стадо у водопоя. Количество девушек менялось в зависимости от времени суток. В самые напряженные рабочие часы их собиралось здесь до двухсот. На отворенных дверцах шкафчиков и спинках стульев висели сброшенные впопыхах яркие наряды и прочие предметы гардероба. Такие же яркие легкие одежды облегали гладкие лоснящиеся тела «хозяек» клуба.

Приветственные возгласы, не затихавшие ни на минуту разговоры и скрип от постоянно открывавшихся и закрывавшихся дверей шкафчиков создавали постоянный шум, способный оглушить непривычного человека. Этот шум свидетельствовал также о царившем в зале духе товарищества и взаимовыручки. Люси чувствовала себя здесь как рыба в воде.

— Привет, Люси! Где тебя носило? — прорезал шум громкий голос с американским акцентом, принадлежавший Кэнди. — Что-то ты сегодня припозднилась.

— Ничего подобного. Просто меня вызывали к одному типу, — бросила Люси через плечо, направляясь к своему шкафчику.

— Как, уже? — удивленно вопросила Кэнди. — Так ты у нас быстро разбогатеешь!

Люси хихикнула, но в следующее мгновение замолчала и поморщилась, так как ее вызвали по громкоговорящей связи: