Даусон успел произнести его лишь дважды. Но не собирался ли он произнести его и в третий раз? В 1917 г. по просьбе Вудворда его жена Елена передала в Британский музей обломки черепа, найденные в речном гравии Узы около местечка Баркоумб Миллз. В 1951 г. Ашлей Монтагю из университета Филадельфии (США) описал эти находки и установил, что они принадлежат двум или трем индивидам. В морфологическом отношении части черепов из Баркоумб Миллз ничем примечательным не отличались от черепных крышек. Содержание флюорина в них оказалось очень низким, а цвет уже знакомым — темно-коричневым, как у окрашенных бихромат поташом фрагментов черепа и челюсти «человека зари». Что же удивляться тому, что Роберт Брум охарактеризовал обломки черепа из Баркоумб Миллз как останки третьего эоантропа? Не об этих ли находках пытался отдать распоряжения умирающий Даусон? Приходится лишь сожалеть, что бумаги его погибли вскоре после его смерти и тайна «официально не объявленного открытия» оказалась унесенной вместе с ним в могилу.

Вейнер задался целью уяснить, как могло произойти, что искусственно сконструированное «недостающее звено» в течение 40 лет морочило голову миру антропологов, препятствуя разработке научной схемы родословного древа человека. Почему шитая белыми нитками фальшивка осталась неразоблаченной теми, чьи обширные знания и авторитет в антропологии исключали даже мысль о возможности ошибки? Кто, наконец, несет главную ответственность за беспрецедентную в археологии и палеоантропологии мистификацию? «Компания дьявольски хитрых шантажистов», ловко предусматривавшая каждый шаг Даусона, Вудворда и Тейяра де Шардена и подбрасывавшая в нужный момент очередные находки? «Сумасшедший эволюционист», вознамерившийся поддержать доктрину Дарвина о развитии Homo? Или просто «человек удивительной амбиции», охваченный болезненной жаждой славы?

Следовало прежде всего признать удачным выбор момента «открытия», когда находки одна за другой представлялись заинтригованному миру, охваченному жаждой познать родословную человечества. Пильтдаунская сенсация стала одной из ряда сенсаций палеоантропологов, последовавших за невероятной удачей Эжена Дюбуа. Примечательно, однако, что открытие в Баркхам Манер готовилось в годы ожесточенных атак на его интерпретацию костных останков существа из Тринила. Эоантроп Даусона, в какой-то мере компрометируя обезьяночеловека с Явы, в то же время «прикрывался» критицизмом, проявленным по отношению к питекантропу: при всей необычности находки «человек зари» не выглядел более странным, чем это «недостающее звено». С другой стороны, находка в Пильтдауне на удивление точно соответствовала отдельным чаяниям и концепциям начала XX в. Разве не мечтали английские палеонтологи и геологи открыть на юго-востоке Англии горизонты, возраст которых приближался бы к миллиону лет? Кто в Европе, Африке и Азии не стремился открыть плиоценового предка людей, «человека зари»? Разве не он использовал в работе эолиты, загадочные камни, дискуссия о которых более полувека волновала умы археологов — профессионалов и любителей? А гипотеза о глубочайшем возрасте Homo sapiens? He такие ли, как в Баркхам Манер, обломки черепа «человека разумного» ожидали найти в слоях миллионной давности лидеры английской антропологии? Дарвинизм при этом конечно же не сбрасывался со счетов. Напротив, парадокс состоял в том, что скрытая борьба с ним — неприятие его существа — демонстративно подчеркивалась под флагом самого дарвинизма! Вот почему сторонники эоантропа торопились подкрепить авторитетом Дарвина естественность совмещения черепной крышки Homo sapiens и челюсти обезьяны. Вот почему на парадной «исторической» картине, украшавшей стену Британского музея, позади группы английских авторитетов, сгрудившихся у стола с черепом эоантропа (Кизс, Вудворд, Даусон, Пикрафт, Смит и др.), виден портрет задумчивого и сумрачного Дарвина! Художник, добросовестно воплотивший заказ администрации музея, не предполагал, что его картина со временем приобретет неожиданно многозначительный смысл…

Но это случится потом, а в годы триумфальных открытий в Пильтдауне всех восхитило подтверждение давних желаний и надежд. В Суссексе найдены, наконец, кости плиоценовых (миллион лет) и плейстоценовых, как в знаменитых Красных Крагах Англии, животных. Обломки черепа и антропоидная по характеру челюсть, обнаруженные вместе с ними, позволили, наконец, объявить о реальности существования давно предсказанного плиоценового «человека зари» — эоантропа. А сколько радости доставила эта находка собирателям эолитов: во-первых, доказывался плиоценовый возраст загадочных, будто бы обработанных самой природой

камней; во-вторых, теперь их использование можно было смело связывать с деятельностью человека совершенно определенного типа; древность Homo sapiens, как и предполагали, выходила за пределы миллиона лет; мозг современного типа сформировался необычайно рано, но нижняя челюсть лицевого скелета отставала в развитии и поэтому сохраняла в значительной мере антропоидные черты; обезьянолюди — питекантроп и неандерталец — представлялись теперь, как и предсказывалось многими антропологами, не предками человека, а чудом сохранившимися «этнографическими пережитками недостающего звена», загнанными в тупик и обреченными на вымирание. Сомнения и скептицизм по отношению к «человеку зари», естественные в таком сложном деле, рассеивались новыми находками в Пильтдауне, которые следовали одна за другой: клык оказался в точности таким, каким его предсказывал Вудворд, обработка кости подтверждала «высокий умственный статус» эоантропа, а открытие в Шеффилд Парке разрушило представление об уникальности существа из Пильтдауна. Волею счастливо сложившихся обстоятельств скептики, казалось, были загнаны в угол.

В эоантропе, таким образом, кое-кто видел то, что желал видеть. Осуществление предположений и надежд ослепляло и притупляло настороженность. К тому же, поскольку с открытием связывались имена людей известных и уважаемых в мире науки, абсурдной казалась мысль о возможности ошибки или преднамеренного обмана. Речь шла о вещах слишком серьезных, чтобы заподозрить кого-нибудь из них в шутке или каверзе. Неудивительно поэтому, что критицизм в среде антропологов Англии, Франции, Германии и США в подавляющем большинстве случаев не перерастал в подозрение о подделке. Споры велись главным образом относительно возможности совмещения обезьяньей челюсти и человеческой черепной крышки, о видовой принадлежности антропоида, которому принадлежала челюсть, о возрасте эоантропа и оправданности возведения его в ранг «недостающего звена»…

Кому же предъявлять обвинение в содеянном? Для ответа на этот вопрос тоже требовались точные и объективные доказательства. Облик человека, затеявшего пильтдаунскую аферу, вырисовывался достаточно определенно. Во-первых, он, бесспорно, находился в курсе главных проблем «недостающего звена» и отчетливо представлял, каким оно должно быть. Во-вторых, он знал, в каких геологических слоях и в сопровождении какого по видовому составу комплекса вымерших животных можно ожидать открытия «самого древнего англичанина». В-третьих, он довольно свободно ориентировался в археологии древнекаменного века, поскольку в гравиевой яме Баркхам Манер были обнаружены эолиты, грубые отщепы и камень № 606, напоминающий рубилообразное орудие. В-четвертых, он достаточно хорошо разбирался в анатомии человека, чтобы предусмотреть многое из того, на что обратят внимание антропологи и о чем будут спорить: он сломал подбородочную часть нижней челюсти и суставные части восходящей ветви, зародив у антропологов сомнения, антропоидная она или нет, и посеяв разногласия среди специалистов при реконструкции черепа; подпилил коренные зубы, имитировав характерный для человека плоский износ жевательной поверхности и подтолкнув тем самым антропологов к выводу о совместимости обезьяньей челюсти и человеческой черепной крышки; обломал корни зубов, зная, что челюсть будут просматривать в рентгеновских лучах; среди обломков черепа подбросил ту часть, которая позволяла предположить у восходящей ветви обезьяньей челюсти такие же суставы, как у человеческой; не забыл даже ввести в альвеолы зубов крупные зерна песка, которые при просмотре челюсти в рентгеновских лучах создавали видимость фоссилизации (ископаемого состояния) современной кости антропоида. В-пятых, он был человеком опытным в химии и мастерски подобрал цвет красящего вещества, с помощью которого большинство находок не отличалось по окраске от железисто-кремнистого пильтдаунского гравия. В-шестых, он знал обстоятельства и условия открытия питекантропа, гейдельбергской челюсти и неандертальцев, чтобы, «сконструировав» свое «недостающее звено», разработать правдоподобный сценарий нового стоящего открытия. «Герою» Пильтдауна не откажешь ни в специальных знаниях, ни в богатом воображении, ни в отчаянной дерзости.

Перечисленные качества ограничивали круг людей, которым можно было бы предъявить обвинение. К подделке, конечно, не имели отношения арендатор фермы Баркхам Манер Кенвард и его дочь Майбл, рабочие Венус Харгрейвс, Стефансен и Том Пэйгит, которые добывали гравий, разбрасывали его на дороге или участвовали в раскопках, а также Конан-Дойль, трижды посетивший берега Узы в первый год раскопок. Из подозреваемых лиц следовало также исключить Сэма Вудгида, давнего друга Даусона, школьного учителя из Акфилда, который, пожалуй, первым узнал об открытии, вместе с Даусоном участвовал в предварительном осмотре гравиевой ямы, а затем производил химический анализ обломков черепа, подтвердив его ископаемый характер. Дело в том, что интересы Вудгида ограничивались химией и не распространялись на палеонтологию и геологию. Примечательно также, что он гордился своей причастностью к знаменитому событию, о чем неоднократно говорил жене и сыну. Вудгид был среди тех, кто хоронил Даусона в 1916 г. в городе Луисе. Вне подозрений оставался также второй друг Даусона — Эдгар Вилбит, помогавший ему в поисках продолжения пильтдаунских гравиев; он также специально не интересовался ни палеоантропологией, ни палеонтологией и поэтому не мог разработать коварный план.