Наконец Гасу удалось подняться, и он принялся подтягивать к себе два больших камня. Поднять их сил не было, поэтому он тащил и толкал камни, из которых сооружал пирамиду. Когда пирамида была готова, он вытащил из кармана банку. Ее даже не запаяли — не из чего было развести огонь. Записка в банке гласила:

Гас положил банку на плоскую поверхность большого камня и принялся заваливать его галькой. Вскоре банка исчезла под насыпью из галечника, но пирамида получилась до того жалкой, что обнаружить ее будет почти невозможно. Вот и все, члены экспедиции Франклина выстроили последнюю пирамиду. Гас почувствовал у себя на плече ладонь Крозье.

Они поставили палатку внизу у воды, у подножия усыпанного ракушками склона. Глядя на нее сейчас, Гас думал, как же плохо она стоит: брезент провисает, опоры шатаются, края закреплены отвратительно, один угол вообще не придавлен камнями.

Гас медленно выпрямился и побрел вниз. Быстро он не ходил уже много недель. Когда последний раз он набрался смелости взглянуть на свои ступни, пальцы его были черны. Он надел башмаки и с тех пор на ноги не смотрел.

Добравшись до палатки, он опустился на колени. Заползать внутрь ему не хотелось.

У тех, кто поправляется после цинги, облезает кожа на лице. Под отслаивающимися ошметками обнажается новая кожа — розовая, как у младенца, тонкая, без единого волоска. Но с ними такого не произойдет. Они не поправятся. Через несколько дней они умрут.

Гас смотрел в серую даль океана. За проливом начиналась Канада. Там, в сотнях километров от них, находятся фактории Компании Гудзонова залива. Там живут люди.

Но он никогда не попадет на Гудзонов залив. Никогда не ступит на борт корабля. И Гас был рад этому. Радовался тому, что скоро перестанет существовать. Перестанет ходить. Перестанет дышать. Никогда больше не увидит, как угасает жизнь в глазах другого человека.

Потом он заметил в проливе Симпсон какое-то движение.

Сначала он решил, что это просто игра воображения, что это плывут по проливу нескончаемые льды. И вдруг различил людей. Гас сел на корточки, пристально вглядываясь в даль.

Приближаясь к лагерю, эскимосы уловили нездоровый дух, и ими овладело дурное предчувствие. Они кружили на некотором удалении от палатки, с любопытством вслушиваясь. Один голос, другой, заглушаемые рокотом моря.

Шедшие впереди четыре эскимоса переглянулись. Они приплыли издалека, чтобы поохотиться на тюленей в быстро освобождавшемся ото льда море. Им было известно, что в эти края пожаловали белые люди. Но никто из высадившихся на берег прежде не встречал белого человека.

Тушуартариу заметил двоих: один сидел на земле, второй стоял рядом с ним. Он поднял руку. Стоявший мужчина ответил таким же жестом и направился к эскимосам.

Тикита и Оувер попятились, Мангак приготовился в любую минуту броситься наутек.

Тушуартариу видел, что белый человек изнурен голодом, всю зиму мучившим и его собственную семью. Однако этот мужчина страдал не только от голода. Кожа у него была какого-то странного цвета. На лбу проступали синие, серые и мертвенно-бледные разводы. Скулы были белыми, но рот черный, зубы желтые, из десен сочилась кровь.

Белый мужчина начал что-то говорить.

Тушуартариу не понимал его слов, но догадался, что тот прибыл с севера — мужчина махнул рукой куда-то назад. И там были лодки. Большие лодки. Потом мужчина поднял один палец и ткнул себя в грудь. Повторил этот жест. Один человек. Двое, трое. Ладони взлетели. Много людей.

Эскимосы недоверчиво смотрели на палатку — там не было такого количества людей. Да и вообще, как можно толпой ходить по льдам? Даже местные жители не рискуют передвигаться большими группами. Это опасно.

— Они голодны, — сказал за спиной у Тушуартариу Оувер.

Эскимосы вернулись к своим женам.

Жена Тушуартариу, словно прочитав его мысли, сразу заявила, что тюленьего мяса у них мало.

— Мы не сможем их накормить, нам самим едва хватит, — сказала она.

Тушуартариу не знал, сколько белых людей в лагере. Он глянул на палатку. Сколько в нее может вместиться? Десять, не больше. Если они дадут им мяса на десять человек, значит, сами останутся ни с чем.

— Что это за болезнь? — спросила его жена.