Когда гонец ушел, Крюк-Колычев, только один из бояр бывший при этой беседе, с едва скрываемым неудовольствием произнес:

— Великий государь, верить мне непереносно, что ты воров помиловал.

Царь, потирая руки, ответил:

— Сам господь бог велел врагов прощать. Вот я и сказал, что прощаю воров. А что помилую — не обещал. Сказал я также, что крови их не пролью. Разве лишь пролитием крови можно казнить человека?

Повеселевший Колычев лукаво усмехнулся.

Осажденные стали на лодках переезжать из тульского острога.

В город вступил Крюк-Колычев с войском.

«Мятежников» окружили царские стрельцы. Болотников, Илейка, Шаховской, Телятевский, в шлемах, панцирях, прибыли к царскому шатру. Царь вышел к ним наружу. Болотников, спокойно глядя на Шуйского, произнес:

— Я исполнил свой долг. Я не изменил своему делу… Теперь я в твоей власти.

Шуйский притворно ласково ответил:

— Други мои, война ныне кончилась. Царская милость моя неизреченна. Пока вас под охраной держать будут, а то ратные люди мои вельми злы на вас, неравно убьют.

Когда Болотникова с товарищами увели, ласковая улыбка царя сменилась злобно-торжествующей. «Узнаете, воры, мою милость!»

Главных мятежников перевезли в Москву. Ликующий царь торжественно въехал в Белокаменную, под колокольный звон. Верхи населения ликовали, низы сумрачно молчали.

Узники спали на соломе. Иван Исаевич, заложив руки за голову, лежал и глядел на окно, решетки которого становились все виднее и виднее. Занималась заря. За окном чирикали веселые воробьи. Болотников думал: «За решетку посадили. Нет, не жди добра от шубника, не жди! Мстить будет беспременно. Ну да ладно! Мы сгинем, дело наше останется!»

Вдали затопали сапоги. Подходили все ближе и ближе. Дверь открылась. Вошло несколько стражей.

— Вставай!

Узники вскочили.

— Подходи!

Подходили по одному. Их заковывали. Болотников воскликнул:

— Проруху свершили! Не надо было сдаваться! Прощайте, други!

Узников развели по разным местам.

Первым кончил жизнь Илейка. Его «с пристрастием» допрашивали, затем повесили под Москвой, по Серпуховской дороге, у Данилова монастыря.

Шаховской был сослан на север, в монашескую пустынь. После свержения Шуйского он примкнул к Лжедимитрию II, находился в войсках Заруцкого и Трубецкого под Москвой, выступал против Минина и Пожарского и неведомо где и как закончил свою бурную, полную противоречий жизнь.

Телятевский остался безнаказанным и преспокойно сохранил звание боярина; умер в 1612 году. Существует версия, что он изменил народному восстанию еще во время сражения на реке Восме.

Со всей беспощадностью Шуйский расправился с Иваном Исаевичем Болотниковым.

Темной ночью посадили закованного Болотникова в телегу, повезли из Москвы на север. Когда приехали в Ярославль, стража с Болотниковым остановилась на ночь в съезжей избе. Утром Ивана Исаевича расковали, вывели. Он сидел на завалинке, завернувшись в шубу. Тихо падал снежок. Был небольшой морозец. На ближней колокольне раздавался звон.

Иван Исаевич подумал: «Что-то весело в колокола звонят, хоть в пляс пускайся», — и улыбнулся.

С граем пролетело воронье…

Растворились ворота, и во двор ввалилась толпа добро одетых бородачей.

«Должно, именитые», — решил Болотников.

Вокруг стояла стража. Вошедшие во двор бородачи, бояре да дворяне ярославские, окружили Болотникова полукольцом, уставились на него. Иван Исаевич не стерпел, засмеялся.

— Почтенные! Вы что на меня воззрились, как бараны на тесовые ворота?

Те яростно загалдели:

— Ага, вот он каков, вор-то! Буде! Попил нашей кровушки!

— Ишь ты чего захотел! Супротив самого хребта государственного пошел, супротив боярства и дворянства попер!

— Вот и напоролся, аспид, на рожон!

— Великого государя низложить удумал, вор!

— Православные, пошто без кандалов сидит сей изверг рода человеческа? Как это вам нравится, а?

— Бить его, сукина сына, надо!

Бородачи стали от злобы багроветь. Болотников встал. Они невольно со страхом попятились, глядя на окаменевшее лицо и мощную фигуру Болотникова. Потом опять придвинулись. Обращаясь к сивобородому не то дворянину, не то купчине в собольей шубе, тот спокойно произнес:

— Бить, баешь, твое степенство! А бил ли ты меня, когда я вас, таких, как ты, тысячами глушил, как чертей в болоте? Сидел, твое степенство, в месте покойном да дрожал: пронеси ты, господи!

Тут он озлобился, глаза засверкали, голос зазвенел.

— Ныне супротив безоружного все вы храбрые, живоглоты! Почто без кандалов сижу? Стерегите крепко меня! Коли вырвусь, как бы вам погано не стало! Как бы вас в кандалы не заковал!

Окончательно рассвирепевшие «степенные» полезли было бить Болотникова. Стража с бердышами сомкнулась вокруг него и увела.